Гера Фотич – Остановить Демона (страница 7)
– Да я же тебя знаю как облупленного, вместе ж на территории в окопах сидели. Не волнуйся – начальство возражать не будет. Я и есть начальство, заместитель начальника отдела по раскрытию убийств в Ленинградской области! Эта новость ошарашила Заботкина, точно, кроме него, никто карьеру делать не собирался:
– Серьёзно? Ты заместитель начальника? Ну, ты, Саша, молодец! Растёшь! – почувствовал, как в душе зарождается надежда. Александр самодовольно улыбнулся, добавил:
– А начальник наш, Сергей Моисеевич, золотой человек! Он никого не слушает, у него своё мнение! Поехали, я на служебной машине довезу, в отделе рапорт напишешь и со всеми познакомишься. Ну как – поехали? Александр протянул руку и в ожидании замер.
– По-е-хали! – Заботкин улыбнулся, с размаху шлёпнул по его ладони своей, крепко сжал.
Это была настоящая удача. Печаль прошла, лицо Заботкина засветилось благодарной радостью – он оставался в главке.
4. Оперативная группа в сборе
Город Сланцы Ленинградской области летом 1995 года ничем не отличался от других пригородов Санкт-Петербурга. По центральной улице, объезжая выбоины в разбитом асфальте, ползли старенькие отечественные автомобили. Поскрипывая и дрожа, сворачивали на просёлочные дороги, медленно переваливаясь на колдобинах, опасливо погружали колёса в не исчезающие вечные лужи. Сигналили зазевавшимся прохожим, будоража пронзительным гудком бездомных собак, пугая куриц и гусей, заплутавших на проезжей части. Ветхие в чёрных смоляных заплатах железные крыши безликих панельных пятиэтажек ощетинились телевизионными антеннами. Окна грязные от осевшей пыли, на балконах застарелый хлам: лысые колёса от проданных автомобилей, ржавые поломанные велосипеды, порванные раскладушки. Всё убого и грустно. Население привыкло, что никто о них не заботится, зарабатывало на жизнь где только можно, главное – чтобы не мешали.
Небольшое двухэтажное деревянное здание с крыльцом и навесом светилось окнами непрерывно уже вторые сутки. Несмотря на летнюю жару, практически все фрамуги были закрыты – так требовал приказ. Вдоль козырька над входом красовалась надпись большими буквами «Милиция». Перед зданием на площадке покрытой щебнем с проросшей травой стояли два жёлтых служебных «уазика» с синими полосами и чёрная намытая до бархатного отлива «волга» начальства. В сторонке ещё несколько «жигулей» девятой и восьмой модели с простреленными колёсами. Тут же остов от разобранного грузовика.
Была середина дня, и необычная суета, начавшаяся день назад, не утихала. Одни граждане торопливо заходили внутрь здания, другие выходили. Сотрудники милиции периодически волокли в отдел мужчин и парней непрезентабельного вида: пьяных, в наколках, в потрёпанной грязной одежде. Те не сопротивлялись, только недовольно бубнили ругательства, опасливо оглядывались на сопровождающих – не слышат ли?
Молодой деревенский оперативник в сером костюме и оранжевой рубашке с чёрным галстуком вёл за предплечье пожилого мужчину. Тот возмущался:
– Ну чо, чо ты меня всё тянешь? Я с утра уже отмечался у своего участкового! Жить свободно не дают! Демократия наступила называется, никакой свободы!
Молодой постовой в форме старшего сержанта легко толкал в спину пожилого мужчину, годившегося ему в отцы, незлобиво приговаривал:
– Давай, дядя Егор, не куражься, выясним, где вчера был, и отпустим! Мужчина оглядывался назад:
– Вы-ясня-ют здесь, выясняют, да я тебе и так скажу…
– Дядя Егор, так не положено, надо на протокол! Мужчина показушно отмахнулся рукой, стал огрызаться:
– Протокол, протокол, забыл, как десять лет назад я тебе леща давал, когда ты у меня удочки упёр из сарая? А? Тогда не говорил пра-пра-такол…
Пожилой капитан вёл в отдел парня в наколках. За ними хромала девушка в цветастом кафтане, ругала участкового:
– Семён Арсентич, вы бы лучше ему работу нашли, чем таскать в ментовку! Уже два месяца как освободился. Кто детей кормить-то будет? Я вчера ногу поранила, еле иду. А его – ну куда сейчас? Куда ведёте, дядя Семён? Капитан недовольно отнекивался:
– Шла бы ты, Настюха, к детишкам. Сейчас выясним, где твой вчера был…
– Да где ж он мог быть – на диване валялся цельный день! Я же прошу вас, дядь Семён, устройте на работу…
На крыльце появился старший лейтенант лет пятидесяти с седыми усами. На рукаве красная повязка с надписью «Дежурный». Достал из кармана папиросы, закурил, стал смотреть по сторонам. Подошла маленькая толстая бабка в кофточке с рюшами, подпоясанной широкой юбке и платке, обратилась к нему:
– Володька, Федька мой у тебя? Дежурный вынул папиросу изо рта, кивнул:
– У меня.
– Так чего ж ты его держишь? Не знаешь, где его дом?
– Знаю, баба Мань.
– Так чего стоишь-то, веди, я его заберу.
– Не положено!
– Что не положено?
– Не положено отпущать. Он вчера дебош в магазине устроил? Грабёж совершил.
– Да какой же это грабёж? Ритка-ветрогонка ему водку не дала, вот он и завёлся. Она, стерва, решила мне отомстить, что я уток её с огорода прогнала. Ну, он и взял сам, а как же моего отца Пал Митрича-то помянуть. Сороковой день был! Дежурный покачал головой:
– Ну вот, видишь, она заявление написала…
– Да я её, сучку ряженую, сейчас за волосы притащу, чтоб забрала свою бумаженцию.
– Тогда она и на тебя напишет!
– А ну пущай напишет, попробует! – женщина нервно развернулась, пошла, размахивая руками точно крыльями, продолжая ругаться: – Ну, погоди ж ты у меня, псина сутулая…
В кабинете начальника уголовного розыска в рубашке с расстегнутым верхом и большими тёмными кругами подмышками, с приспущенным галстуком, выпятив круглый живот, за столом устало сидел старший оперуполномоченный по особо важным делам майор милиции Степан Ильич Разгуляев сорока лет. Лицо красное с узкими татарскими глазами, усы – стрелочками, на лбу испарина. Его пиджак висел на спинке стула. Пепельница на столе была наполнена начатыми и затушенными папиросами. Двух затяжек «Беломорканала» Степану вполне хватало, чтобы успокоить нервы, к никотину привыкать он не хотел.
Уже вторые сутки не спавши, вместе с Николаем Гордеевым он опрашивал местное население. Доказательной базы не было, поскольку прошедший дождь размыл все следы. Изъятый с места происшествия обычный кухонный нож уже залапали все кому не лень – от выехавшего на убийство сержанта до полковника, начальника отдела милиции. Кому могла помешать старая бабка, жившая на краю деревни? Быть может, что-то знала или случайно увидела? Тогда для чего живот вспарывать и в рот морковку пихать? Может, секта в деревне существует, но местные оперативники клялись, что этого быть не может – если только ссора или месть! На столе перед Разгуляевым лежали липовые фотографии с изображением следов обуви на земле, которые он всегда возил с собой. Тут же плёнки с отпечатками пальцев Николая Гордеева, откатали, как только узнали, что рукоятка ножа к дактилоскопии не пригодна. Сам вещдок с окровавленным лезвием лежал тут же, как положено в полиэтиленовом пакете. В сторонке были сложены принадлежности для дактилоскопии: чернильная губка, бланки и прозрачные пластиковые прямоугольники для фиксации следов.
Разгуляев в очередной раз устало посмотрел на Гордеева. Тот с грозным напускным видом топорщил густые чапаевские усы, широко расставив ноги, стоял у стола. Держал внаклонку за шею хилого конопатого парня в спортивных штанах и майке, руки по локоть в наколках. Приближая его рыжее лицо к столешнице, ругал:
– Ну, отставной козы барабанщик, смотри, твои же отпечатки, твои, – делал энергичное рубящее движение свободной рукой по воздуху, – только не ври, подлец, не вводи во грех! Парень жалобно стонал:
– Не убивал я, начальник… не убивал… вор я… Гордеев отпустил шею парня, крепко схватил его руку, повернул ладонью вверх, другой рукой взял со стола использованную плёнку. Грубо с силой сжал пальцы парня. Тот сморщился от боли, стал извиваться. Гордеев поднёс к его пальцу плёнку со своим отпечатком, стал убеждать:
– Ты же сиженный, процедуры все знаешь! Вот, смотри отпечатки! Видишь – совпадают! Вот он основной завиток, и у тебя тоже по центру, а потом дуга и петля! Смотри же! Ты чего, слепой? Ну… твои же, и на ноже – твои! Парень извивался, крутил головой стенал, чуть не плача:
– Не убивал я, начальник, вот ей-богу… Поднялся Разгуляев, глянув на обувь задержанного, выбрал на столе подходящую фотографию отпечатка следа на земле, наклонился к парню, показывая. Захрипел, убеждая:
– Ну, ерша тебе в глотку, точно твои следы! Твой размер! Подними ногу! Ты вчера на колхозном поле был, бабку зарезал от головы до самого низу, за что? А морковку, зачем ей в рот засунул? Парень поднял одну ногу, стоял на второй, шатался:
– Какую морковку? Ей-богу, начальник, нож не мой, следы не мои, Богом клянусь, никого не резал! Я вчера целый день у Катьки-самогонщицы на хате промаялся с животом. От параши отойти не мог. Вот, падлой буду, не мой это нож! Гордеев крепко схватил парня за плечо, встряхнул:
– Ну, если не ты, кто? Отставной козы барабанщик! Ты же за ножевое сидел по малолетке? Значит, дело тебе привычное! Суд нас поддержит! Последний шанс тебе – иди, тряси своих братков в кутузке, иначе снова на зону поедешь! Вот даю тебе слово. Можешь по-тихому мне шепнуть – никому не скажу! Разгуляев одобрительно тронул спину Гордеева, затем подошёл к двери и открыл: