Гера Фотич – Остановить Демона (страница 9)
– Васютка, тебе случайно этот предмет не знаком? Признавайся, ты бабку вчера зарезал на морковном поле? Сейчас отпечатки снимем твои и сравним с теми, что на ноже.
Парень посмотрел на нож и отвернулся в сторону, не отвечал. Заботкин внимательно изучал «божьего человека», стараясь заглянуть в лицо. Пересел на другой стул, так чтобы лучше видеть. Васютка продолжал мять пальцы, смотрел себе в колени, бубнил:
– Грех это, боженька накажет всех. Не убий, не укради, не пожелай…
– Ладно, ладно, уже слышали, – прервал Разгуляев, – хватит за поплавок дёргать впустую! Николай засопел, снова за спиной парня показал жестами, что готов того задушить, отошёл к окну, закурил очередную папиросу. Степан наклонился, заглянув в опущенное лицо парня:
– А ты-то грех случайно не совершал? Тот резко вскинулся, приглушённо затараторил:
– Мне боженька не позволит. Он руку мою ведёт. А если кто и оступится с праведной дороги, Боженька мне скажет. Он всё видит и вас видит, что вы здесь творите. Я с ним разговариваю, он мне добра желает. А кто грех совершил, будет наказан, обязательно… У Гордеева закончилось терпение. Он недовольно засопел, махнул рукой с папиросой – пепел упал на пол, стал укорять парня:
– Да что ты, отставной козы барабанщик, заладил: накажет, накажет. Сейчас в камеру пойдёшь, будешь там зэков просвещать! – обернулся к Заботкину, – что скажешь, капитан? Антон встал, незаметно сделал жест оперативникам подойти, сам направился к окну. Когда собрались вместе, зашептал:
– Нужна икона или какое изображение святого, может, крест… Разгуляев, недоумевая, тихо спросил:
– Это тебе зачем?
– Есть одна идея, похоже, у парня шизофрения. Гордеев затушил папиросу о газету на журнальном столике, кивнул:
– У меня образок маленький от бабки. Антон улыбнулся:
– Давай попробуем. Николай снял иконку с шеи и передал Заботкину. Антон подошёл к парню, сел на стул рядом, наклонился, держа образок в зажатом кулаке, поднёс к лицу парня, монотонно произнёс, внушая:
– Смотри, что у меня есть! Васютка заинтересованно уставился в медленно раскрывающийся кулак. В глубине его что-то блестело. Он склонился, чтобы рассмотреть.
Пальцы Антона медленно разжимались, на ладони сверкнула икона. Глаза Васютки расширились от удивления и трепетного восторга. Дыхание замерло, сердце застучало, точно молот. Заботкин поднёс образок ближе к его лицу:
– Видишь, как его лик сверкает? – говорил медленно и требовательно как гипнотизёр: – Бог смотрит на тебя, Васютка. Он ждёт, когда ты скажешь ему правду. Ты, божий человек, глядишь ему в глаза. Ты его любишь, ты не сможешь ему солгать. Бог смотрит внутрь твоей души, твоего сердца. Он проникает в твоё тело. Он требует сказать ему правду. Только правду он ждёт от тебя! Все твои мысли о нём. Только его лик перед тобой, только его ты видишь, только с ним говоришь. Он ждёт. Смотри ему в глаза, божий человек, и отвечай. Что сделал с бабкой в поле? Васютка пристально неотрывно смотрел на икону. Тело его начало вздрагивать, голова подёргиваться, взгляд обезумел. Лицо исказила жалкая страдальческая гримаса, челюсть постыдно задрожала, в глазах навернулись слёзы, он начал всхлипывать:
– Да он и так всё знает, видел меня. Бабка на поле морковку воровала! Грех, это грех! Совхозное поле. Боженька её наказал, Боженька! Разгуляев подошёл ближе к парню, наклонился:
– А резал-то зачем от горла до самого низа? Парень поник, тело его осунулось, руки повисли плетьми, горючие слёзы потекли ручьями:
– Посмотреть хотел, сколько грешила, как много морковки съела нечестивица.
– Ну и что, нашёл морковь?
– Не нашёл, поэтому я ей морковку в рот воткнул, чтобы Боженька не забыл, за что грешницу наказал, Боженька всё видит, он мою руку ведёт… Разгуляев сел на стул рядом с парнем, положил перед ним на стол листок бумаги, дал ручку, горько вздохнув, погладил его по голове:
– Пиши, Васютка божий человек, как Боженька бабку наказал твоими руками, – повернулся к Гордееву: – Вот так Николай, не каждая рыба клюёт на муху! Иди, зови прокурорского следака, пусть оформляет. Васютка утёр рукавом лицо, взял ручку, наклонился над листом бумаги, начал медленно выводить буквы.
5. Решетовы и Тимины смотрят квартиру в Тосно
Лестничная площадка старенькой хрущёвки в городе Тосно Ленинградской области давно не видела влажной уборки, мелкий мусор и скатавшаяся пыль притаились вдоль плинтусов. Стены в нецензурных надписях. В углу – большое ведро для пищевых отходов, из которого уже начало вонять сырой гнилью и плесенью. Деревянные перила оторваны – лежали внизу вдоль лестницы. Электрические счётчики выглядывали наружу проводами, любительски скрученными синей изолентой. В нос бил привычный запах кошачьей мочи и кислятины.
Роман и Надежда Решетовы замерли у поцарапанной двери с блестящим глазком. Посмотрели друг другу в лицо, счастливо улыбнулись в предвкушении новой открывающейся странички их совместной жизни. Они уже пару лет были женаты, гадание бабушки частично сбылось, но узнать об этом она не успела – умерла. Рядом с молодыми стояла пожилая чета Тиминых: маленькая полная богомолка Ольга Ивановна с кругленьким сморщенным лицом, робко выглядывающим из чёрного платка, и Михаил Сергеевич, крупный ширококостный мужчина с большим угреватым красным носом пьяницы. Обоим за шестьдесят. Роман кивнул молодой жене и решительно нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, раздался недовольный мужской голос:
– Кто там? Надежда в нетерпении оттолкнула мужа, прижалась кулачками к двери, залопотала:
– Это мы, Надежда и Роман, нам нужен Владимир Борисович Соколов. Мы покупатели вашей квартиры. Я вам звонила по объявлению, договаривалась о встрече…
– Ах, да! Я забыл, – прервали за дверью. В открытом проёме появился рыжеволосый парень чуть за двадцать лет с неприятным амбре изо рта и деревенским плоским лицом, усыпанным крупными веснушками, – проходите! А вы с моим агентом не связывались? Надежда удивлённо пожала плечами, слегка испуганно возмутилась:
– Зачем нам агент? Мы же с вами договаривались на осмотр квартиры! Решетовы и Тимины зашли внутрь, через прихожую проследовали в гостиную. Двухкомнатная квартира была захламлена, на вешалке старушечья одежда, прокуренный затхлый воздух отдавал несвежей пищей.
Соколов остался в прихожей, его голова с похмелья раскалывалась, скептически наблюдал за клиентами, пожал плечами:
– Да, пожалуйста. Гости парами разошлись по квартире. Решетовы подошли к окну гостиной, сделали вид, что смотрят на улицу. Надежда чувствовала себя точно на иголках, дрожала от нетерпения, хотела, чтобы всё случилось быстрее, желала кого-то подтолкнуть или дать пинка. Обняла мужа за плечи, прижалась, зашептала:
– Ты старинные бабушкины драгоценности продал? Теперь на квартиру хватит?
– Хватит, ещё останется. За дом дали много – он же на берегу реки, и участок большой. Наде хотелось захлопать в ладоши от возбуждения и счастья, но неожиданно нахлынули воспоминания, заполонили душу, навеяли грусть:
– Дом жалко. Помнишь, на святки бабушка гадала, продавать не велела… Роман пожал плечами:
– Чего теперь вспоминать, дело сделано, – повернулся и поцеловал жену в щёку, ласково улыбнулся, вкрадчиво зашептал: – Надежда, ты моя надежда… Надя почувствовала, как по телу поползли мурашки, часто задышала, кокетливо улыбнулась, погладила мужа по лицу. Роман был спокоен, старался относиться к происходящему безразлично, точно все эти хлопоты его не касались. Таких больших денег у него никогда не было, и он боялся, что жена может заподозрить его в зависти или корысти.
Тимины заглянули в туалет, ванную, на кухню, покрутили краны с водой, включили конфорки плиты – проверили газ, потрогали батареи. Оба довольные улыбались, предвкушая новую жизнь, безбедную и на природе. Ольге Ивановне казалось, что её муж обязательно бросит пить. Ведь это несовместимо с первозданной окружающей чистотой деревенского воздуха, умиротворяющим шумом леса и заливистым дивным пением птиц. По воскресеньям они будут ходить в местную церковь и обязательно познакомятся с почтенным настоятелем. Михаил Сергеевич ходил от одного окна к другому, смотрел на улицу, вглядывался через деревья – далеко ли речушка? Спрашивать об этом хозяина не решался, чтобы не подумал, что он заядлый рыбак, не поднял цену на квартиру.
Ольга Ивановна смотрела на пустую деревянную полочку в красном углу, где должны были стоять иконы, качала головой, решила схитрить:
– Молодой человек, а это ваша квартира? Тот кивнул:
– Да, я жил здесь с бабушкой, потом она умерла и оставила мне в наследство. Сейчас… – он открыл сервант и достал оттуда «форму девять» о прописке, протянул: – Вот можете посмотреть. Теперь здесь только я. Михаил Сергеевич взял справку, пытался читать, согласно кивал. Чужой почерк разобрать не мог, но чувствовал сердцем – всё складывается как нужно. Подошли Решетовы. Тимин передал документ Роману. Тот принялся изучать. Закончив, отвёл Соколова в сторону, тихо спросил:
– Всё, как мы договорились, четыре с половиной?
– Ну да! – Владимир кивнул.
– Тогда я форму заберу себе, раз уж мы всё решили? Соколов не возражал, пожал плечами:
– Хорошо. Роман свернул справку и положил в потайной карман.
Осмотр был закончен, и Соколов проводил гостей. В душе пульсировала радость. Чувствовал – это уже настоящие покупатели. Не те, что приводил мерзкий агент Петр Иванович, а потом приносил жалкие рубли за просмотр. Эти приедут с реальными настоящими деньжищами. Захлопнув дверь, он подошёл к телефону и набрал номер. На том конце подняли трубку, но молчали. Володя знал, что Яшин никогда первым не говорит «алло», ожидает, поэтому начал сам: