Гера Фотич – Остановить Демона (страница 32)
Взревели моторы, и пять автобусов тронулись в путь по пригородному шоссе. Через некоторое время на перекрёстке один свернул в сторону. Затем ещё два выбрали другую дорогу, устремились в направлении ближайшего кладбища, оставшиеся продолжали неторопливо ехать в Санкт-Петербург.
1. Заботкин у Соколова в Тосно
День был прохладный. Антон Заботкин в рабочем сером костюме шёл по центральной улице Тосно, искал нужный дом. Спрашивал необходимый адрес у женщин с колясками, пробегавших мимо подростков, шедших из магазина пожилых людей.
На лавочке у подъезда сидела сгорбленная старушка в стареньком пальто и шерстяном платке, кормила голубей. Антон осторожно сел рядом. Сделал беззаботный вид, с наслаждением вздохнул:
– Хорошо тут у вас. Я тоже птиц люблю, – солгал автоматически, – часто ходим с сынишкой их кормить. Особенно зимой, когда голодно. Старушка моментально откликнулась:
– За что же их не любить, милок, кажда тварь божья жизнь украшает. Заботу о потомстве несёт. А ты чего же, мил человек, среди бела дня без дела в галстуке шляешься?
– Почему ж без дела? Вот к Владимиру Соколову иду квартиру посмотреть. Он её собрался продавать. Родители мои хотят в деревню переехать.
– А, Соколов! – бабка поджала губы, кинула на землю очередную порцию хлебных крошек, продолжила с ехидцей: – Есть здесь такой, лентяй. Жил с бабкой Ефросиньей, моей подругой. Она за ним ходила как за цыплёнком и за женой его молодой. А как старуху схоронили, так жену с грудничком прогнал, сам к родителям переехать хочет, а квартиру на продажу. Но что-то не получается, может, поэтому в последнее время в церковь и зачастил. Антон сделал удивлённое лицо:
– В церковь? Он же молодой!
– Да, совсем молоденький, чуть за двадцать годочков. Ефросинья, когда жива была, с собой зазывала в воскресенье на причастие, он ни в какую! Как умерла, иконы её распродал, а теперь сам ходит к заутрене! Может, случилось что. Сегодня была в церкви по Пятидесятнице всех святых, гляжу – Володька зашёл, свечек накупил толстенных и к иконам ставить, а крестится точно инородец – слева направо. Что уж ему в голову взбрело? Может, Ефросинья во сне приходит, стыдит его неразумного?
– И сколько же свечек-то поставил?
– Четыре или пять – точно! Не меньше. Антон встал, улыбнулся на прощание:
– Ну, пойду, познакомлюсь, посмотрю квартиру.
– Смотри, смотри, а то здесь уже несколько раз приходили покупатели. Но больше чевойто нейдут. Антон направился к подъезду, бурча про себя:
– И мне уже что-то не нравится! Кому это он свечки в церкви ставит, если молиться не умеет? Может, своим покупателям?.. Поднялся на лестничную площадку этажа, позвонил в квартиру, достал удостоверение. Как только в двери засветился глазок, показал открытый документ и громко сообщил:
– Уголовный розыск, отдел убийств. Дверь приоткрылась. Из-за неё выглянул Соколов, лицо бледное с серыми веснушками, рыжие волосы всклочены, в глазах страх, заметно разил перегаром:
– Я уже был у вас, меня вызывали…
– Вот поэтому и пришли к тебе посмотреть, как ты живёшь! – отреагировал Антон. Соколов съёжился от испуга, стал заикаться:
– П-проходите. Антон зашёл в квартиру. Пахло кислятиной и затхлостью, ещё не выветрился старческий запах. В прихожей мрачно – свет не горел. На вешалке в беспорядке висела одежда женская и мужская. Спросил:
– Кто ещё с тобой живёт? Чья это одежда?
– Да ничья… бабкина старая! Жена свою забрала! – глухо буркнул Соколов. Заботкин, не спрашивая разрешения, прошёл на кухню. Всё захламлено. На столе початая бутылка водки, жареная картошка в сковородке, открытая банка огурцов, половинка круглого хлеба с неровно отломанной горбушкой. В раковине и на кухонной столешнице – грязная посуда, бутылки, мусор. Заботкин поморщился от неприятного запаха протухшей еды и вернулся обратно в коридор, направился в гостиную – там тоже не убрано. На диване и кресле непонятные тряпки, журналы, обрывки газет. Антон подумал, что на такую квартиру вряд ли кто из покупателей позарится, с ехидцей заметил:
– Что ж ты, Володя, так плохо бабушкину квартиру продаёшь?
– Почему плохо?
– Так потому что покупатели приходят, смотрят, а потом пропадают. Соколов побелел, глазки забегали, залепетал:
– Что вы имеете в виду, каких покупателей? Меня уже спрашивали в уголовном розыске. Я людей на трассе не убивал. Заботкин подошёл к Соколову вплотную, приблизил своё лицо, глядя в упор:
– А зачем тебе столько справок из жилконторы?
Соколов вздрогнул, задрожал, отвёл взгляд, машинально сжал ладонь другой рукой, стал мять пальцы:
– Это не мне. Пётр Иванович – агент по недвижимости обещал мою квартиру продать, уже год продаёт! Это у него покупатели приходят, а потом пропадают. Куда деваются, я не знаю.
– А покупатели-то откуда?
– Из Питера, известно. Кто же из местных будет переселяться ко мне?
– А ты случайно не помнишь их телефоны или адреса? Соколов начал успокаиваться, лицо порозовело, веснушки – порыжели, отвечал бодро:
– Нет, всё у агента, он мне не даёт, боится, что я с ними сговорюсь без него.
– А ты хоть видел своих покупателей? Владимир совсем успокоился, улыбнулся, разговорился:
– Видел, и не раз! Даже звонили мне. Выпивали у меня за покупку, а потом уходили и всё. Может, передумывали, или агент, сволочь, им другую квартиру подсовывал? Антон почувствовал скрытую за данной ситуацией непонятную тайну и продолжал раскручивать Владимира на дальнейший разговор:
– Что-то он тебе не нравится? Соколов осмелел, понял, что они с сотрудником теперь на одной стороне, голос стал твёрдым, обличающим:
– А чем нравиться – обещает уже год! Заботкин достал блокнот и ручку:
– Дай-ка я запишу телефон твоего агента. Где ты его нашёл?
– Это он меня нашёл по рекламе в местной газете. Он где-то здесь живёт, сейчас принесу номер. Владимир пошёл в спальню, стал рыться в столе, нашёл бумагу и передал Заботкину. Антон переписал в записную книжку, добавил:
– И твой заодно. Соколов показал пальцем на той же бумажке:
– Это мой. Заботкин чиркнул и его, с интересом переспросил:
– Пётр Иванович значит, а как он выглядит-то? Соколов поморщился от воспоминаний:
– Худой, такой сутулый, волосы на голове длинные, растут клочьями и очки толстенные. Неприятный тип, брр… Заботкин кивнул:
– Ну ладно, пойду, – направился к выходу, – если понадобишься – вызовем. А зачем ты квартиру-то продаёшь?
– Хочу машину купить, работать на ней буду – бомбить! – улыбнулся Соколов.
– Ясно.
2. Знакомство с Бокалом в Кингисеппе
Панельные дома в Кингисеппе не сильно отличались от большинства хрущёвок в спальных районах Питера: загаженные лестничные площадки, сломанные перила, запах кошачьей мочи и мокрой собачьей шерсти, гнилья. К потолку приклеены сгоревшие спички, вокруг них чёрные пятна копоти. Стены исписаны грубыми надписями нецензурной бранью. Форточки на лестнице разбиты брошенными камнями. На подоконниках лежали использованные шприцы, пустые металлические баночки из-под консервов, почерневшие алюминиевые ложки.
Игорь Яшин звонил в знакомую квартиру, рядом стояли Кормилин и Васильев. Дверь долго не открывалась. Сергей заволновался, недоумевая:
– Может, его дома нет? Яшин хитро улыбался, продолжал звонить:
– Дома… просто я его не предупредил, и он уборкой занимается, матушку в порядок приводит, сейчас увидите. Васильев слушал молча. Кормилин недоумевал:
– Как приводит? Игорь ухмылялся, в глазах бегали хитрые зайчики. Он зацепил пальцем номер «9» на двери, и тот закрутился на гвоздике:
– Вот примерно так! То ли девять, то ли шесть. Я же говорю – он парень умный!.. Наконец дверь открылась. На пороге в тусклом свете стоял Александр Бокалов – маленький, полный, плешивый мужчина тридцати пяти лет с обаятельным улыбчивым круглым лицом. Мышиные глазки суетливо скакали с одного гостя на другого, в лице сквозила настороженность. Наконец, увидев Яшина, он успокоился и пригладил ладонью жиденькие волосики над ухом, пригласил гостей войти, зажёг в прихожей свет. Игорь протянул руку:
– Привет, Бокал, что это у тебя номер на гвоздике крутится? Александр поздоровался, смущённо улыбнулся:
– Да периодически с соседкой меняюсь шесть на девять, игра такая! Яшин усмехнулся:
– Знаю я твои игры. Всё хитришь? Знакомься – это мои друзья. Бокалов пожал всем руки. Гости представились:
– Кормилин.
– Дима. Квартира Бокалова казалась внутри деревенской убогой избой. Прихожая захламлена – на вешалке странные рваные платки, шуба с проплешинами, шарф с дырками, сломанный зонтик. В воздухе стояла пыль, точно только что здесь выбивали старый ковёр. Васильев громко чихнул, прикрыв лицо рукой. Кормилин задышал носом, потёр переносицу, смиряя раздражение слизистой. В облаке взвешенных частиц у дверей гостиной в инвалидной коляске сидела старуха в чёрном платке и заношенном халате. Глаза закрывали крупные очки с большими диоптриями. На коленях лежало блюдце с лекарствами. Бабка стонала, пальцами дрожащей руки перебирала на тарелочке таблетки. Бокалов обернулся к ней:
– Мама, иди, переоденься, ко мне друзья пришли, приготовь что-нибудь на стол. Старуха неожиданно молча встала, сняла очки и с блюдцем в руке, держа осанку, важно прошествовала в свою комнату. Кормилин и Васильев проводили её удивлённым взглядом. Бокалов взял коляску, сложил её и убрал в кладовку. Снял с вешалки в охапку старую одежду, порванную шубу и остальной хлам свалил туда же, захлопнул дверь. Прихожая преобразилась – стала чистенькой и опрятной, точно после ремонта. Кормилин с усмешкой повернулся к Яшину: