Гера Фотич – Остановить Демона (страница 3)

Рома поднял самовар и переставил на кухонный стол, мать Надежды смахнула в ладонь крошки, сняла клеёнку, сложила в четвертинку, убрала в старенький комод. Явившаяся на столе скатерть осветила гостиную яркой накрахмаленной белизной. Бабушка открыла шкаф, из сундучка на полке вынула колоду карт, завернутую в ситцевый платочек, развернула и положила на стол. Надежда зажгла свечи, одну поставила на стол, вторую на подоконник, третью на печку, выключила электрический свет – по стенам комнаты начали таинственно двигаться тени. Села обратно к Роме на диван, прижалась. Её мать встала рядом, наблюдая. Бабушка передвинула табуретку, присаживаясь напротив внучки, начала тасовать карты, протянула колоду:

– Ну-ка, мила, левым мизинцем сыми к себе. Надежда осторожно вытянула руку, сдвинула карты.

– Ты у нас хто, внучешка, – шутила старушка, улыбалась беззубым ртом, – блондинка аль брюнетка крашена, замужем?.. Надежда сделала обиженное лицо:

– Бабушка, я же всегда была русая и пока ещё не замужем! – глянула на Романа, в шутку погрозила ему пальцем.

– Значить, дама бубней! – старушка начала раскладывать по три карты: – Шо было, шо будет, чем сердце успокоитси… шо было, шо будет, чем сердце…

Мать Надежды вздохнула, на лице появилась насмешливая ухмылка, махнула рукой:

– Пойду лучше посуду помою, пока вы здесь колдуете.

На маленькой деревенской кухне умещалось немного: крошечный столик с двумя табуретками, холодильник, стойка с раковиной и газовая плита. Мать Надежды прикрыла за собой дверь, подошла к окну, глянула в темноту. На улице продолжалась метель, вспыхивали редкие огоньки, ветер ударял в стёкла. На широком лице женщины обозначилась грусть, между бровей появилась глубокая складка, она вспомнила, что всё свое детство и юность провела здесь, а в памяти ничего радостного не отложилось. Только тяжёлая работа в совхозе и на собственном огороде – точно ночная непроглядная мгла за окном. Позже сбежала в город на стройку, сначала в общежитие, а потом и квартиру дали однокомнатную на окраине Ленинграда. Любовь была, правда, недолгой. Узнав о беременности, кавалер пропал. С родившейся дочкой снова вернулась к матери, иначе не прожить было. Назвали Надеждой, как последнее ожидание семейного благополучия. Только девочка подросла, снова в город поехала: дочку в ясли, сама – на стройку. Так и жили вдвоём, привыкли, никакой радости. А что теперь ожидать? Она подошла к плите, сняла с газовой конфорки кастрюлю с горячей водой. Осторожно налила в тазик, помещённый в раковину, начала мыть посуду, выкладывать чистую на стол, протирать полотенцем. Через дверь был едва слышен старческий голос:

– …ну во, вижу, живёшь ты настоящим, усё у тебя в порядки, журавля в небе не хлядиш. Вот и король бубновий рядышком с тобой. Шо ещё надобно? Сейчас хлянем, шо на сердце…

Мать Надежды снова обернулась к окну. Пучки снега с ожесточением били в него, разлетались в стороны, рисовали в темноте призрачные узоры. Стекло запотело. Она подошла ближе и потрогала его пальцем – остался туманный след. Улыбнувшись, дорисовала человечка, затем ещё одного, после – большое сердечко. Немного подумав, перечеркнула, а затем стёрла всё ладонью, вернулась к посуде. Периодически она незаметно выглядывала из кухни, прислушивалась к гаданию, пользуясь полумраком, пыталась издали заглянуть в карты. Вспоминала, как сама когда-то училась ворожить, но не задалось. Теперь старалась припомнить то, что получалось – сбылось или нет предсказание?

В гостиной старушка в очередной раз собрала карты, оставила только даму бубен. Тасовала колоду. Вытянула из неё одну карту и накрыла даму. А затем поделила колоду и положила с четырёх сторон, с каждой открыла по три карты, и по две – в промежутках. А затем отсчитала по три, а четвёртой снова накрыла даму, зашамкала:

– Откладываем две карты фортунки в сторонку! Берём шо на сердце – их четыре. Хлавна эта! – забрала карту, которой была накрыта дама бубен и отложила. Продолжила гадать:

– Для тебя, для сердца, для дома, шо было, шо будет, чем сердце успокоитси… – разложила столбцы. Глянула, что-то зашептала про себя, снова собрала, часть откинула. Наконец оставила себе несколько карт и внимательно посмотрела, что вышло. В глазах мелькнула внезапная тревога, на мгновение лицо пронзил страх, она бросила карты, обернулась, хотела перекреститься на икону, подняла руку, но образ был прикрыт полотенцем. Старуха сжалась в комок, стала снова мешать, ладони дрожали. Подняла взгляд на внучку. Та ничего не заметила – влюблённо смотрела на своего приятеля. Старуха скрыла тревогу под ласковой улыбкой, стала вещать:

– Всё у тебя, внучешка, будет хорошо. Во, смотри сама, – повернула карты Надежде: – муж у тебя хотовый рядом сидит. Во, видишь трефовые карточки – свадьба скоро, а там и хоре небольшое, но зато наследство получишь – туз червовый, мой дом значить! Ох, десятка пик не к месту – призрачные надежды. Не продавай мой дом, милая. Смотри, очах у тебя семейный, детишек шо семеро по лавкам! Счастья полны закрома…

Открылась дверь кухни, и появилась мать Надежды. Старушка с опаской оглянулась на неё и быстро свалила карты в кучу, начала собирать их в колоду, качала головой:

– Эх, счастливые вы ребятки! Сколько вас хорошего ожидат! Но дом не продавайте мой, живите в нём… добро наживайти… Мать Надежды услышала пожелание, раздражённо перебила:

– Да что ж ты заладила про свой дом? Смотри вон, какой он старый, скоро сгниёт. Ты, мама, – всё напутала! У тебя в прошлом какой валет первым выпал? Пиковый! Значит, гадание в шутку обратилось… Помнишь, как ты мне по молодости гадала, и где же мой муж – объелся груш? Даже под венцом не была! – с укором покачала головой: – Говорят, дети расплачиваются за грехи родителей… Старуха недовольно поморщилась, голосок нервно задрожал:

– Каки таки хрехи, дочешка, жили после войны впрохолодь, как мохли выживали… и не путай меня, ты на кухню ходила, я тебе ховорю трефовый! Всё будет, шо я сказала! Не мешай деткам, – она обиженно поджала губы, недовольно засопела сморщенным носиком, продолжила собирать карты. – Ну, всё закончили, пора и спать, а я вот помолюсь за хадание – нечисто это дело!

Мать Надежды махнула рукой и пошла в спальню, обернулась к дочери:

– Надя, ты со мной ляжешь, а Роме мы на раскладушке постелем. Надежда повернулась к Роману, порхнула бровями, капризно пошевелила острым носиком, сделала недовольное лицо. Роман в ответ пожал плечами, развёл руки в стороны, увидев, что мать зашла в комнату, притянул девушку к себе, ласково зашептал:

– Надежда, ты моя надежда… – поцеловал в щёку, улыбнулся. Она почувствовала, как слова пыхнули в душу, сердечко забилось, погладила приятеля по лицу – ощутила ладошкой жёсткую щетину. По телу к животу устремились мурашки. Оба нехотя пошли за матерью в спальню, закрыли за собой дверь.

Бабушка завернула колоду в старый ситцевый платочек, подошла к шкафу, убрала карты в сундучок. Взяла свою табуретку и снова поставила к иконе, кряхтя, встала на неё, сняла с образа платок и зажгла лампадку. Опустилась, задвинула табурет под стол. Вернулась к иконе, со щемящей жалостью посмотрела на неё, в затянутых морщинами глазах блеснули слёзы отчаяния. С горечью подумала – неужто сбудется всё, как карта легла? Не должен Господь допустить такой беды. Она встала на колени, наклонилась и не удержала в себе – точно два ручейка прорвались из-под век, потекли на пол старческие жиденькие слёзы. Стала, всхлипывая, исступлённо молиться, бить поклоны, шептать:

– Исповедаю тебе Хосподу Боху моему и Творцу во Святой Троице Единому, славивому и поклоняемому Отцу и Сыну, и Святому Духу, вся моя хрехи…

2. Николай Гордеев

Через короткий коридор хорошо проглядывалось кухонное окно квартиры, в которое настырно билась ночная пурга. Снег ударялся в стекло и веером разлетался в стороны, растворяясь во мгле. Это мельтешение отражалось в печальных карих глазах молодого крепкого мужчины. Сорокалетний капитан милиции Николай Гордеев понуро стоял в форме посреди большой освещённой прихожей. Деревенское лицо с носом картошкой было печальным, из-под козырька фуражки на глаза нелепо свисал и загибался вверх короткий чуб. На левой стороне груди старенького милицейского кителя светилась серебряная медаль «За отвагу», а на правой – Орден Мужества. Офицер стоял, смущенно перекладывая толстую кожаную папку из одной подмышки в другую, переминался, не зная, что ему делать, одолеваемый щемящей тоской и стыдом. Никогда не испытывал он ничего подобного, хотя в разных ситуациях успел побывать за время службы. И оттого ещё сильнее его коробило нынешнее положение. Как он, старый опер, изловивший немало бандитов, разговоривший не одного убийцу, сумел вляпаться по самые уши. Что на него нашло и как теперь выкручиваться, он не знал. Гордеев достал из кармана пачку папирос, глянул на упаковку, затем по сторонам, разочарованно вздохнул и сунул её обратно – курить бросал. Специально не носил с собой спички или зажигалку, только друзей угощал. Мог бы просто сейчас уйти. Сделал шаг к двери, взялся за ручку, но тотчас бросил, словно обжёгся. Трусом он никогда не был. А скрыться, не простившись и не сказав, казалось ему сейчас наивысшей подлостью. Периодически накатывала злость так, что хотелось врезать кулаком в стену, пробить насквозь, а лучше в самого себя по рёбрам. Напрягался, до хруста сжимал кулак свободной руки, а затем с огорчением расслаблял, обмякая телом. Он отошёл от двери и поглядел в темноту гостиной за штору. Там была тишина. Снова посмотрел вокруг, точно ища поддержки. На вешалке висела подаренная молодой жене сумочка, рядом спускался газовый шарфик, на полу стояли меховые женские сапожки с опушкой. Как так получилось? Он сунул руку под рубашку, достал иконку на шнурке – давнишний подарок бабушки. В Бога не верил, но в этот момент мог обратиться за советом даже к нему. Строгий лик казался неприступным. Молитв Гордеев не знал и попросить правильно не умел. Стало стыдно, и он убрал образок обратно под рубашку. Рядом стоял пуфик, и Николай присел на него в ожидании, положил папку на колени, прикрыл фуражкой с головы. Хмуро свёл мохнатые брови, горько вздохнул, покачал головой. Закинул ногу на ногу. В растерянности повёл носком ботинка из стороны в сторону…