Гера Фотич – Остановить Демона (страница 2)

Кормилин расслышал звуки грубой мужской речи, совсем не присущей этому маленькому уютному уголку, обернулся к телевизору. На экране шла хроника событий, показывали переговоры депутатов за длинным столом, посреди которого на подставочках стояли маленькие флажки двух государств. Некоторые официальные лица показались Сергею знакомыми, он приблизился, с интересом пытаясь их разглядеть.

…Председатель Верховного совета СССР Анатолий Иванович Лукьянов раздражённо объяснял противоположной стороне:

– При всём уважении к Молдавской Приднестровской республике, мы не можем оказывать давления на Молдавию! Она является независимым суверенным государством. Мы уже принимаем меры в попытке урегулировать ситуацию, но не надо раскачивать лодку, слышите – не надо раскачивать лодку… Душу Кормилина мгновенно наполнила горечь, лицо исказила ненависть, губы стали кривиться в презрительной ухмылке. Он прошептал ругательство и, наклонившись, ухватился за провод, выдернул вилку штепселя из розетки, бросил на пол. Экран телевизора погас.

Девушка вздрогнула от стука, сильнее прижала руки к груди. Кормилин видел страх проводницы, но успокаивать её не было сил и желания. Он сел на нижнюю полку с противоположного края и уставился в стену напротив. Там кнопками крепились несколько семейных снимков. Он усмехнулся и осторожно достал из потайного кармана пиджака потрёпанную сложенную пополам фотографию, развернул её. На фото – молодая пара с двумя маленькими девочками. Он вспомнил, как шёлковые детские волосики пахли парным молоком, когда он прижимал племянниц к себе, целовал в головки. Как они всегда бурно радовались, бежали навстречу. Одна мечтала стать певицей, а вторая – танцевать, и всё никак не могла научиться стоять на носочках, не ведая о пуантах. По-детски возмущалась, таращила невинные кукольные глазки. Сидя на полу, рассматривала пальчики на ногах, щупала их, теребила. Разводила в стороны открытые ладошки рук, приподнимая маленькие плечи, удивлённо шептала:

– Посему никак?! Улыбнувшись воспоминаниям, Сергей убрал фото, вынул из бокового кармана платок, развернул и промокнул лицо. На поверхности материи появилось несколько ярких кровавых отметин. Он скомкал его в кулак и посмотрел на проводницу – вид её был жалок. Придав голосу мягкость, тихо сказал:

– Извините. Не бойтесь, я не преступник, – внутренне усмехнулся, видя, что это ничего не меняет, девушка ему не верит. Наверно, это естественно. Он оглядел свою испачканную одежду. Носовым платком стряхнул на пол кусочки листьев, иголочки, застрявшие в материи. Посмотрел на ботинки, покрытые подсыхающим грязным налётом. Протёр им же лак на поверхности – появился блеск. Кормилин отыскал взглядом урну и кинул скомканный платок в ведро под столиком. Снова прижался спиной к стенке купе, повернул голову и посмотрел в окно.

За стеклом проносились деревья и поля, мелькающие электрические столбы нарезали их, точно кадры уходящей кинохроники. Над размытым горизонтом появились грозовые тучи. Освещаемые лучами солнца они походили на далекие холмы, покрытые синими ледниками, что поднимались к чистому безоблачному небу. Там, в вышине, расправив крылья, продолжал одиноко парить орёл. Израненное лицо Кормилина осветила мечтательная улыбка, глаза заблестели и постепенно закрылись. Он ощутил себя независимой свободной птицей.

Беркут продолжал парить в небе. Он видел с высоты, как рыщет поезд среди зелёных лесных просторов. Живность, питающаяся объедками с насыпи, в испуге устремлялась в стороны, прячась, ожидая, когда грохочущий состав пройдёт и можно будет вернуться.

Локомотив безудержно нёсся навстречу своей судьбе, подминая рельсы со шпалами. В кабине неподвижно стоял машинист в чёрной форме и фуражке с кокардой на голове. Через лобовое стекло кабины он походил на манекен – застывшее серьёзное лицо сосредоточено, взгляд устремлён вперёд, в глазах напряжённое внимание. Он чувствовал свою ответственность за пассажиров, которых везёт в Россию. На кабине поезда светилась табличка с маршрутом: «Тирасполь – Москва».

Часть 1

1. Гадание Решетовых

Тянулась зимняя холодная ночь. К покосившимся обветшалым деревенским домам со всех сторон привалились бугристые плотные сугробы, точно огромные белые валуны старались поддержать замёрзшие убогие жилища до весны. Над заснеженными крышами, завывая, бесновалась свирепая пурга. Качались и мучительно скрипели трухлявые заборы. Забытые с осени на верёвках тряпки заледенели, покрылись инеем, точно цветные фигурные дощечки раскачивались ветром, колотушками постукивали о штакетник, обманывая заплутавших жителей отсутствием нежданных бед.

Во всей деревне светилось несколько окошек маленьких бревенчатых изб, из труб валил дым, который сразу сдувался в сторону, подхватывался вьюгой, растворялся в ней без остатка.

Большой добротный дом, обложенный кирпичом, стоял на краю деревни у реки, ярко пылал всеми тремя окнами парадной стороны. По белым занавескам скользили тени, внутри чувствовалось движение, ощущалась жизнь. Светлая большая гостиная была наполнена теплом из горнила, дразнящим ароматом свежевыпеченных пирогов и едва уловимым сладким запахом лампадного масла. В красном углу висела старинная икона с серебряным окладом, под ней колебалось пламя лампадки. К левой стене притулилась белёная русская печь с боковой лежанкой. За ней дверь на кухню, дальше – проход в спальню. Посреди комнаты главенствовал круглый стол на изогнутых ножках покрытый радужной клеёнкой поверх белой скатерти, отороченной по краю волнистой кружевной бахромой. В центре дымился самовар, рядом – широкая тарелка с пирогами и чашки на блюдцах, в прозрачных розетках соблазнительно истекало тёмное ягодное варенье.

Надежда и Роман Решетов – обоим по двадцать лет – сидели на диване, тесно прижавшись, друг к другу. Держали в руках на весу по куску пирога и чашке с чаем. Не могли оторваться от экрана телевизора в углу, точно были привязаны за носы, периодически не глядя прихлёбывали и кусали сдобу, небрежно роняли крошки на стол и колени.

Сбоку на стуле устроилась мать Надежды. Она налила из самовара в стакан кипяток, положила варенье, стала размешивать ложкой, откинулась на спинку, смотрела то в телевизор, то на молодых людей. В задумчивых глазах её притаилась грусть. Как ни старалась, не могла она искренне почувствовать себя счастливой за дочь. Не для того она растила её, чтобы отдать в руки студенту, приехавшему из глухого сибирского посёлка, живущему в общежитии. Что нашла в нём Надежда?

Старенькая бабушка в обвисшей скатавшейся шерстяной кофте сидела за столом на табуретке, её чашка с тарелкой были пусты. Умиленно глядела на свою дочь, затем на внучку с приятелем, улыбалась, теребила пальцами полотенце на коленях, старалась всячески угодить. В глазах поблескивали радостные огоньки – нечасто такое счастье ей выпадало, особенно зимой. Периодически, точно опомнившись, тихонечко охала, привставала, заглядывая в чужие чашки, начинала суетиться, заботливо уговаривала:

– Ешьте, миленьки, ешьте, я щас прям из печи пирожков принесу, шоб хоряченькия были… чайку подливайте и вареньица, шоб умненькия…

Молодые отвлекались от телевизора и поворачивались к бабушке, подставляли посуду, брали новые куски пирога, снова с интересом глядели в экран.

Старушка качала головой, с умилением вздыхала, ещё не верилось, что все вместе… Несколько лет дочку не видела, хотя ей на электричке теперь доехать меньше двух часов. Та переехала в город, когда от работы квартиру получила однокомнатную, а после рождения внучки снова жили вместе несколько лет, пока возраст ребёнку не подошёл в ясельки идти. Что теперь мешает чаще видеться? Все взрослые. Хорошо хоть летом чаще навещают…

За окошком было темно, раму снаружи засыпало снегом. Резкие порывы ветра ударяли в окно, сотрясали стёкла, точно просились на ночлег. Концерт закончился, и на экране появился диктор, начинались полночные новости.

Надежда доела пирог, с сожалением вздохнула, поднялась с дивана и выключила телевизор, подошла к сидящей старушке, обняла сзади, заворковала:

– Бабулечка, миленькая, не забыла своё обещание? Погадай нам с Ромой. Мы в такую даль к тебе приехали зимой на поезде. Маму с собой взяли, чтобы не заблудиться. Старушка, сидя, потянулась к внучке сухими ладошками, погладила её руки. Почувствовала, как они упруги и холодны, взяла в свои, прижала к груди. Душу наполнила нежная истома:

– Шо ты, мила, да я уж и не помню, кохда карты в руки-то брала. Хрех это, – она обернулась в красный угол и начала креститься. Внучка не отставала, поцеловала бабушку в макушку, ощутила губами тонкие высохшие, точно забытое пожухлое сено, старческие волосики:

– Ну, бабуль, бабулечка, пока святки не закончились, сейчас уже полночь наступила, погадай – поженимся мы с Ромой? Сколько у нас детей будет?

Мать Надежды тоже закончила чаепитие, встала, начала убирать со стола, покачала головой, обращаясь к хозяйке:

– Мама, да погадай ты им, она же не отстанет! Всю душу вытянет! Старушка сдалась:

– Ладно, холь так, давайте убирайте всё со стола! – сама встала, с трудом переставляя ноги, грузно переваливаясь, подошла к иконе. Несколько раз перекрестилась с поклоном. Затем пододвинула табуретку, кряхтя, встала на неё, прикрывая огонёк ладонью, задула лампадку. Накрыла икону платком, вернулась к столу.