Георгий Зотов – Айфонгелие (страница 17)

– Бабло где? – усмехнулась девочка. – А то знаю я вас… Скажешь, что обещал меньше.

Человек чертыхнулся, полез в карман, вытащил бумажник, отсчитал четыре красных купюры. Он начинал жалеть, что связался с этой малолетней проституткой. Обычный контингент – лучше, чище и дороже, а тут… докатился до шлюхи-профессионалки. Девочка взяла банкноты, поднесла к ближайшей лампочке, рассмотрела, скатала в трубочку и сунула в карман грязных джинсов. Ещё десять шагов, и вот она – заветная дверь. Он щёлкнул замком, быстро схватил девицу за шиворот, втолкнул внутрь – в сплошную тьму. Молниеносно вошёл за ней, не теряя ни секунды, запер засов и на ощупь включил свет. Готово. Пускай сколь угодно визжит и брыкается, многие это даже за деньги не любят. Вольют в рот водки – станет посговорчивей, хоть и обмякнет.

Девочка, впрочем, абсолютно не проявляла какого-либо испуга.

Она со скандинавским спокойствием глядела на Витю и Вадика – уже раздевшихся, в чёрных маскарадных масках как у «мистера Икс». Не сдержавшись, гостья прыснула и захихикала, показывая в сторону мужчин пальчиком:

– Ё-моё… вы себя в зеркало видели? Вот придурки… Блин, я просто умру сейчас…

Человек в костюме впервые в жизни начал терять терпение. Да что это такое-то! Девица не сбежала от родителей – они её сами выбросили. Он сделал пару шагов до камеры, закреплённой на треножнике, механически навёл фокус, включил софиты.

– Сама разденешься, или тебе помочь? – хмыкнул Витёк.

– Сама, – кивнула девочка.

Она легко выскользнула из грязной одежды, бросив обноски прямо на пол. Несколько устало, но в то же время профессионально – было ясно, что ей это не впервой. Встав перед камерой, гостья с вызовом глянула в объектив. Режиссёру стало не по себе.

– А что это у тебя на спине? – глухо спросил Вадик.

– Татуировка. Можешь посмотреть. Я не кусаюсь, котик.

Вадик от природы был любопытен. Ему не пришлось повторять дважды. Он приблизился и склонился. Между острых лопаток подростка, в самом центре, красными чернилами было набито качественное тату – огромная акулья пасть, усеянная острыми зубами. Вадик, конечно, не удержался, чтобы не прикоснуться к татуировке кончиком пальца.

В ТО ЖЕ МГНОВЕНИЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ОЖИЛО.

Витя тупо икнул, глядя, как челюсти сомкнулись на шее Вадика и чудовище с хрустом заглотило голову приятеля. Режиссёр, напрочь утратив вальяжность, шарахнулся от камеры – её залило фонтаном крови. Обезглавленное тело свалилось на пол, скребя доски ногами – словно мертвец пытался сбежать. Витёк подался назад, натолкнулся на кровать, подготовленную для съёмок, и упал, нелепо взмахнув руками. Девочка надвигалась – согнувшись, пятясь как рак, задом наперёд. Окровавленные челюсти на её спине, хрустя черепом Вадима, наполняли подвал жутким скрипом. Отступать было некуда. Витя раскрыл рот и дико, по-девчоночьи завизжал. Со стороны, наверное, крайне смешно, когда здоровый небритый мужик верещит, будто барышня, завидевшая мышь. Но ни человеку в костюме, ни жертве смеяться не хотелось.

Лязг клыков. Крик оборвался.

Человек бросился к двери. Он лихорадочно пытался открыть засов, но, как назло, тот заклинило. По полу расползалась лужа дымящейся крови. Режиссёра не особо интересовала природа происходящего. Он думал лишь об одном – КАК БЫ СКОРЕЕ ВЫБРАТЬСЯ. За спиной послышалось тяжёлое дыхание монстра. Господи. Слишком маленький подвал. По нему не побегаешь, как в фильмах ужасов. Как же…

– Я сказала, что не кусаюсь? – послышался девичий голосок. – Извини. Пошутила.

Он закрыл глаза, развернулся. Лучше не видеть, что произойдёт. Так проще. Режиссёр не боялся тьмы с детства – она спасительна, избавляет от страха. Киномеханик чувствовал смрад из акульей пасти, запах свежей крови и сырого мяса. По телу пробежала волна дрожи – непроизвольно. Как опытный человек, он знал: умолять, предлагать деньги, просить пощадить отца трёх детей (каковых у него ещё не было, но вдруг будут) – бесполезно. Он думал, что охотился на сбежавшую из дома дурочку. Нет. Монстр с челюстями акулы на спине мастерски заманил его в собственную ловушку.

– Бургер слишком маленький, – сообщило чудовище. – Я всё ещё голодна.

Человек в костюме почувствовал страшную, резкую боль – но лишь на долю секунды. Он перестал видеть и слышать, провалившись в пропасть, полную горячего мрака. Камера под софитами продолжала технично фиксировать, как морская хищница жуёт голову похитителя и, слегка поморщившись, выплёвывает прямо на доски осколки черепа и погнутые очки без стёкол. Встав посреди комнаты, девочка улыбнулась в объектив.

– А ведь отличное кинцо получится! Надо будет попозже пересмотреть.

– Умоляю, не заставляй меня в это верить.

– Разве я заставляю, генацвале? У меня всэ признания подписывали дабравольно.

– Допустим. И какое у народа отношение ко мне сейчас?

– Как и ко мне. По-разному. Вот, смотри! (Демонстрирует изображение Владимира Ильича Ленина с панковским гребнем на голове.) Это адын вариант. А вот это (Показывает фотографию голой девушки, целующей бюст вождя.) второй.

– (Тревожно оглядываясь.) Послушай… Крупской, по случаю, неподалёку нет?

– (Также оглядываясь.) Кацо, пока не встрэчал.

– Тогда честно скажу тебе, Коба[22], – мне второй вариант больше понравился.

– (Смеётся.) Ай, красавчик. Я в тэбе никогда не сомнэвался. Короче, ты бренд.

– (В панике.) Что?!

– А, да не психуй, слющай. Я тоже спэрва, когда такой слово услышал, согласно инстинкту кавказской крови начал кынжал искать в области пояса. Нэт, это не классифыкация педераста на мэстном диалекте. Напротив, кацо. Бренд означает фактически всё. Я так могу сказать, генацвале, это в каком-то роде круче камунызма. Ему поклоняются, за нэго готовы выложить послэдние дэньги. Здесь, например, очэнь распространено, что барышня спит с мужчиной за тэлэфон.

– За ужасный громоздкий аппарат? Товарищ Коба, это же сумасшествие.

– Сумасшэствие – стоимость этого аппарата. Особая модель, с яблоком на спинке, стоит… Нэт, Ильич, мне даже страшно тэбе сказать… Шэстьдесят тысяч. Просто падажди нимнога, осознай сумму. Шэстьдесят. Тысяч. Рублей. Тэлэфон.

– Гм… батенька, а купцы-то просят в бумажных ассигнациях или золотом?

– Я тэбе в долларах могу сказать.

– Лучше в фунтах или французских франках.

– Фунт дико просел после «Брэкзита», а франки уже пятнадцать лэт как отмэнили.

– (Горько.) Коба, я всегда говорил, что жажда власти сведёт тебя с ума. Несёшь совершенно дикую тарабарщину. Я не могу тебя понять. Во франке огромное золотое содержание. Даже если у него и триппер, как ты говоришь. Или это у фунта? Но как валюта вообще может заразиться венерической болезнью? Совсем запутался.

– (Вздох.) Шени деда, я так и думал. Харащо, помогу рэшить вопрос. (Лезет в карман.) Я знаю, ты не куришь. Но пожалюста, личная просьба, пару затяжек. (Достаёт трубку.) Крайне забористая вещь, чилавэк из Амстэрдама привёз. Прошу.

– Товарищ из местной партийной ячейки?

– Боюсь, что нэт, Владимир Ильич. Но если ты побрезгуешь, будэм разговаривать, как два ёжика в тумане. Вот, давай! (Он подносит к трубке спичку, вспыхивает огонёк, пространство обволакивает сизый дым, немного пахнет сливами.) Клянусь мамой, ощущения однозначно лючше, чэм на пленуме. Да не дёргайся ты так, не тряси бородкой. Просто расслабься, вдохни всей грудью… Харащо-о-о.

(Примерно через полчаса.)

– Слушай, Коба, ну это просто пиздец, бро. Стопудово, мозг выносит.

– Я смотрю, тэбя дико вставило, Ильич.

– Ага, прямо не по-детски. Штырит, как удава под колёсами самосвала. Причём я сам не знаю, что я говорю, но всё понимаю. Волшебное самочувствие, товарищ Коба. Правда, ощущение, словно бородка отваливается. Так и должно быть?

– Я тэбе фуфло бодяжить не буду, Владимир Ильич.

– (Затягиваясь.) Стало быть, за айфон америкосы шестьдесят косарей трясут?

– А хули им? Канэчна.

– Безбожно. А барышни за такой аппарат толпами идут в опочивальню?

– Штабелями. Ильич, наличие айфона – тэст на успэшность в жизни. Если у твоей подруги «яблоко», а у тэбя «сямсюнг», ты дешёвая лохушка. Тэбе в обществе прылычных людей даже самых элемэнтарных мэльчайших понтов не покидать. Пришла, кофе налила и жмись в углу вмэсте с «сямсюнгом», слёзы ужаса глотай.

– Хорошо, что я атеист, Коба.

– Пачиму?

– Иначе перекрестился бы. Значит, если так рассуждать, я похож на айфон?

– Нэт. Владимир Ильич, в атнашэнии тэбя бренд – это метафора. За тэбя никто не пэрэспит, ты нэ имеешь ежегодных модифыкаций – допустим, две гвоздики в каждом кармане, запасной кепка и съёмная борода, – и не дорожаешь с каждой новой моделью типа «Ленин 6S». Я поясню. Имя Ленин знает любой собака. Всэ в курсе, что ты делал рэволюцыю и картавил. Тебе вэзде стоят памятники с протянутой рукой.

– (В смятении.) Я прошу денег?

– Нэт, ты указываешь путь к свэтлому будущему. Оно где-то там, точное направление никто не знает. Можно сравнить с посылом на хуй, но откровэнно такое сказать никто не решается. В Восточной Европе и на Украине твои монументы почти полностью снесли, но в России они ещё остались. Про тэбя рассказывают много анекдотов, а дэтям в своё время прэзентовали как «доброго дэдушку Ленина».

– Какой же я дедушка… я умер в пятьдесят три года.

– Нэважно, ты считаешься мудрым старцем и образцом скромности. У тэбя не было дэнег, не было жэнщын, только один пиджак был. В крайнем случае два. Ты хотел справедливости для бэдных и всеобщего равенства. Остальное уже забыли. Тут, знаешь ли, проживают люди с довольно-таки короткой памятью.