Георгий Зотов – Айфонгелие (страница 18)

(Совершенно упадническим тоном.)

– Вот блядь. Совсем настроение испортилось. Ужасно. Дай пыхнуть.

– На. Нэ жалко.

(Следует короткий, но действенный перерыв.)

– И насколько смешные про меня анекдоты?

– Пыхни ещё раз. Глубоко? Задэржи дыхание. Атлычно. Значит, смотри. Идёт по лесу мальчык, а на пеньке сыдыт Владимир Ильич Ленин, точит бритву. Проведёт по точилу и гляди-и-ит на мальчыка, улыбается. Проведёт – и гляди-и-ит, улыбается. Патом закончил и дэликатненько так положил бритву в чехол. Добрый Ленин потому что и дэтей любит. А ведь мог бы и полоснуть…

– (Неистовый кашель.) Да… ёб вашу… мать… ты… это… хер… знает… что… такое…

– Это новая реальность, Ильич. Они даже сэдьмое ноября больше не отмэчают.

– Почему?!

– Да им лучше отметить побэду над поляками четырёхсотлетней давности.

– (Неожиданно твёрдым голосом.) Коба. Чтобы осознать новую суть, травы не хватит.

– Могу ещё пэрца чили туда сыпануть. Прачищяет голову только так.

– Давай.

(Молчание вперемешку с чиханием.)

– …но при чём тут поляки? Это Феликс Эдмундович продавил?

– Нэт. Они посчитали, что рэволюцыя не удалась, поэтому и отмэчать нечего. И ещё… Я даже не знаю, как тебе сказать, Владимир Ильич, тут перца и травы мало. Вот стульчик посреди небытия, ты лучше присядь на него. Дэржись обеими руками.

– Так?

– Да. Готов? Слющай. Они причислили царя к лику святых[23].

– (В ступоре.) Николашку?! Коба, он же рабочих девятого января расстрелял!

– (С некоторой досадой.) Да вот прям абыдно. И я, и ты значительно больше народу расстрэляли. Но мы почему-то не святые, никто причислить даже не прэдлагает.

– (В гневе.) И водку царь Коля пил вёдрами… и с балериной Кшесинской спал.

– О, про балэрыну тэперь вообще нельзя. Ты чего, Николаша – святой. Он её не трахал, а благословлял… примэрно как ты Инессу Арманд[24]. Но мы с тобой напрасно вели столь скучный образ жизни. В саврэменном российском государстве святым может стать только тот, кто пьёт как лошадь и трахается до потери пульса.

– А как там наша партия? Борется за счастье бедных и угнетённых?

– Никак. Её тэперь возглавляют люди с годовым доходом в двадцать миллионов долларов. Нэт, они, канэчна, клянутся в вечной вэрности мне и тебе, носят на митингах красные знамёна и лепят на стены наши портрэты, но на деле их интересуют не права трудящихся, а исключительно бабло. Нэт драк с казаками, бомбисты не убивают губэрнаторов, нэт нападений на банки с целью экспроприации награбленного, сахалинской каторги и то нэт. На Сахалине нэфть добывают. Большэвики сидят в Госдуме и голосуют за всё, что им прикажет правительство. Основная проблэма нынэшних рэволюционеров – как справиться с ожирением, поэтому коммунисты и диетологи сэйчас сотрудничают очэнь-очэнь плотно.

– (Медленно, как с кашей во рту.) И кто глава страны? Неужели царя вернули?

– Да, давно. Палнамочия примерно одынаковые, хоть и без короны.

– (Горячечным шёпотом.) Коба, а чего мы обсуждаем, толчём воду в ступе? У нас же сногсшибательный опыт подпольной работы. Давай срочно рванём в Германию! Инкогнито. Там соберём пленум. Массы наверняка угнетены. Рабочий класс, крестьянство. Поднимем наш народ на красную борьбу против капитализма!

– (Со вздохом.) Сэйчас просто так не уедэшь. В Германию виза нужна.

– Какая?!

– Шэнгенская. Да и не пойдут бороться. Рабочего класса практычески нэт.

– (С горечью.) Всех перевешали?

– Заводы после рэформ дэвяностых закрытые стоят, а если каторый открыт, там гастарбайтэры пашут. Узбэки, таджики, грузины тоже есть, как мне ни горько признавать. Но за станком работать западло. Вот в офисах другое дело, слющай! А мэнэджеров на рэволюцию не поднимаешь, они в кредитах по уши и соответствуют образу. Ты помнишь, что нашим мастэровым для широты жизни надо было?

– Конечно, Коба. Семью накормить, хорошенько выпить и закусить.

– Ну вот. А у них модно по пятницам в рэсторане сидеть, в боулинг играть, жаловаться, что всё пиздец как дорого и жизнь говно. Положэно баб снимать в Интэрнет-джан, ездить отдыхать в Турцию, покупать самые лучшие мобилы в рассрочку на зависть соседям. Какая классовая борьба, какая рэволюцыя, шени деда? Мэнэджеры и камунысты на баррикады не пойдут. Они будут стенать, но им проще на форумах материть руководство фирмы и правитэльство. Ильич, да что с тобой?

– (Прерываясь, почти шепотом.) Я плачу…

– Нэ надо. Я тоже сначала рэвел белугой. Моих портретов нэт. Никого не расстрэливают. С Германией помирились. А, ты не в курсе. Мы опять воевали. Их раздэлили на две части. И они отчего-то живут богаче победителей.

– (Давясь слезами.) Издеваешься? Как такое возможно?

– Ты мэня спрашиваешь? Ильич, в нынешней России нэт вещей, поддающихся логике. Это фэнтэзийный мир, какого ты никогда не знал, и пожалуйста, не сравнивай с царским врэменем. Здэсь слючаются любые чудеса, в других странах абсолютно нэреальные. Напрымэр, чиновник украдёт из казны миллиард, его посадят на неделю, а потом вернут все дэньги. Тигр спокойно спит рядом с козлом. А их язык? Мудозвон – это и достаточно глупый чилавэк, и министр правительства, и ругательство, и тот, кто переспал с твоей женой. Вот так-то.

(Слышен негромкий звук падения тела.)

– Ильич?

– (Растерянно.) Коба, я поскользнулся. Или ноги не держат. Или и то и другое. На кладбище лучше, чем в новой реальности. Кстати, а где моя могила? Как я и просил, похоронили рядом с покойной маман, на Волковском кладбище в Петрограде?

– Тэбя не похоронили. Выпотрошили, изъяли все органы, держат в соляном растворе в здании на Красной площади. Раньше на тэбе стояли ногами, принимая парады, а в нынешнее время ты очень популярэн у турыстов. Я тоже заходыл пасматрэть. Лэжишь под стеклом в костюмчике, ваймэ. Выглядишь потрясающе симпатычно.

– (В ярости.) Я им олень, что ли, делать из меня чучело? Проклятые капиталисты!

– (Тихо так.) Ильич, прости… это я распорядылся тэбя в мумию превратить. Панимаешь, думал, так многозначительнее. Сакральное поклонение, весь ты такой красавчик, э-э-э. Но я не знал последствий. Выяснилось, ты многим нравишься как мумия за стеклом, словно в зоопарке, и за просмотр дэнег не берут.

– (Уставшим, опустошённым тоном.) Коба, ты говно.

– Возможно. Но ты бы пасматрэл, какой Мавзолей я тебе отгрохал! А памятники! А изображения на деньгах! А «юные ленинцы»! Я выполнял все твои завэты… То есть, я понимаю, что ты мне ничего не завэщал, но я же в лепёшку расшибался…

(Слабый вздох.)

– Партия мутировала. Революцию делать не с кем. Проигравшие живут лучше победителей. Министры – мудозвоны. Коба, я не знаю, откуда ты взялся и зачем меня нашёл. Но трава больше не берёт. Давай просто пить водку и грустно молчать. А когда кончится водка, возьмёмся за спирт. Я теперь сто лет просыхать не буду.

– Поехали, Ильич. За рэволюцыю?

– Не чокаясь.

Глава 4

Гастарбайтер

(Садовая-Кудринская, освещённая фонарями улица)

…Я похудел. Э-э-э. Да, генацвале, можешь мне повэрить. Кушать-то очэнь хочется, а у меня нет дэнег. Как назло, здэсь на каждом углу приютился грузинский рэсторан. Подойдёшь ко входу – вах, какой запах. Далеко не те нэжные хачапури, что готовила мама, однако с голодухи съешь чего угодно. Где взять денег, слющай? Я не чураюсь работы, но на неё просто так не устроишься. Проверяют визу-мизу, регыстрацию. Вот придумали, э! Я пришёл в одну кафэшку, говорю: согласен у вас официантом трудиться за еду, никаких проблэм, батоно. Спрашивают паспорт. А у меня нэт. Вызвали полицию, еле сбэжал. И что делать, да? В прежние врэмена я грабил банки. То есть экспроприировал, как тогда называли. Правда, нужно оружие, но, думаю, в отчаянии обойдусь и голыми руками. Раньше сумку с дэньгами сопровождал вооружённый казак: я голоден и вырублю его одним кулаком, бэз кынжала. Вэчером явился в банк и что вижу: никаких казаков и седельных сумок с банковскими билэтами. Я вполне допускаю, что уже в СССР это выглядело иначе, но у меня тогда кошэлька не было, и за зарплатой я не ходыл. Мой вызывающий вид привлёк внимание, и ко мне подошёл блэдный юноша с галстуком. Он спросил, может ли чем-то помочь, и я угрожающе гортанно крикнул, всплеснув руками: «Дэньги! Дэньги давай!»

И знаете что? Юноша предложыл мне кредит.

Я послал доброго товарища на хуй, и меня выдворили из здания. Я побрёл к мэстному крытому рынку. Там грузины продавали зэлень и сыр. Для меня страшным аткравением было узнать, что Савэцкий Союз распался, а Россия воевала с Грузией. Ваймэ! Но ладно, это ещё полбеды. Я савсэм не могу понять, зачэм люди проголосовали, чтобы отделиться от Москвы, и после толпой ехать сюда спать на грязном полу овощного рынка? Ради такой жизни развалили СССР? Э! Я бы, само собой, с удовольствием всэх расстрэлял. Но только не знаю, кого именно – контррэволюционеров, загаворщыков, антисавэцских агитаторов и буржуев тут очень много. Это после, сэйчас надо поесть. Я обращаюсь на рынке к Вахтангу, торгующему сулугуни: на мэнгрельском диалекте. Прошу нимнога дэнег. Объясняю – батоно, мне нэчиго кюшать и у меня нэт паспорта. Он разрешает мне после закрытия рынка погрузить остатки аващей в фургон, даёт за это лаваш, сыр и вино. Мы даже с ним поём – «Сулико», безусловно. Я сплю в парке и прихожу к нему на слэдующий день, помывшись прэдварительно в пруду. Нэдэлю всё продолжается ниплоха, и я уже думаю, что после прихода к власти не расстреляю Вахтанга, а дам ему всего лишь дэсять лет за крайне буржуйское отношение к корифею всэх наук и вождю трудящихся. Но тут на рынке происходит облава полиции. Вахтанга арэстовывают из-за просроченной визы вместе с тархуном и петрушкой, а я едва уношу ноги. Я за считаные дни научился быстро убегать – и от полиции, и от скинхэдов.