Георгий Зотов – Айфонгелие (страница 12)

(Тон меняется на более злобный.)

– Этот полный самолюбия подход мне в тебе никогда не нравился. Конечно, народы плохие, а ты сам нет. Уничтожать одну за другой земные цивилизации в надежде наконец-то вывести идеал, особую породу людей с бархатистой кожей, глазами газели, послушных и ласковых! Какой ты творец человечества? Ты заводчик собак, Иешуа. Показушно позиционируешь себя как отец, но разве так ведут себя со своими детьми, разве стирают чад в порошок при малейшем проявлении непослушания? Насколько мы видим, дети отбились от рук, и ты снова перед выбором: что же наконец с ними сделать? Каков вариант на этот раз, Иешуа? Удиви меня. Привычный астероид, испытанные огонь с серой или новый вкус сезона – вирусная эпидемия? Убивай, наслаждайся. Ты же Господь, не так ли?

– Искариот, ты удивительно милый. Наверное, очень трудно было не сдать меня римлянам по первому же свистку. Ты явно видел себя мессией, а меня – в могиле.

– Я верил в тебя. Клянусь семьёй, как никто другой. Но твой путь вне моего понимания. Ты должен был показать свою мощь. Уничтожить латинян. Сжечь фарисеев. Разорвать в клочья первосвященников. Не оставить от поганого Иерусалима камня на камне. А ты чего? Просто погиб. Как фигу из туники показал.

– Искариот, ты меня ни с кем не перепутал? Ощущение, что ты пересмотрел самодвижущихся картин из далёкой заокеанской земли, где есть понятие «супергерой» – мощный летающий легионер. Так вот, я им не являюсь. Наивно ждать от меня уничтожения твоих личных врагов. Я делаю то, что считаю нужным, и не особо завишу от чужого мнения. Извини, мне плевать, каких чудес ждали от меня и ты, и остальные на Земле обетованной. О да, жестокое разочарование: я должен был раскрошить Землю, но вместо этого взял и умер на кресте под солнцепёком. А тело исчезло, и ты век за веком, скрываясь в норе, как крыса, жевал себе мозг загадкой: я действительно настоящий бог или тебе это показалось?

– (С редким откровением.) Я ненавижу тебя, Иешуа.

– (С редким флегматизмом.) Не сказать, что ты меня впечатлил этой новостью.

– Меня всегда в тебе это раздражало. Ах, ты красивый, милый, целитель, воскреситель, надежда старушек и опора людская. Знаешь что? На деле ты – дешёвый халтурщик. Кто создаёт Землю за шесть дней? Да это хуже ремонта, сляпанного представителями восточных земель вроде Согдианы или массагетов[8] – на второй день дворцы начинают облезать и разваливаться, лестницы трещат под ногами, а светильники рушатся вместе с кусками потолка. Позорище. Посмотри на свои недоделки: постоянно землетрясения, цунами, торнадо. И всё потому, что ты не уделил рождению Земли хотя бы месяц. Так и в остальном.

– Успокоился?

– Да, спасибо. Стало чуть-чуть полегче.

– Я всегда сомневался, что ты наложил на себя руки. Люди вроде тебя не могут повеситься и не терзаются муками совести… они ж не знают, что это такое. Я и полагал – ты уехал в лупанарий, прогуливать свои тридцать денариев с девочками, а тут прямо голливудская трагедия, тянет на «Оскар»: бегство, убежище, постоянные оглядки за спину. Ну, ты доволен, Искариот? Я свалил на пару тысячелетий, и человеки творили, что душе желалось. Придумали себе мой образ. Прокляли тебя, но во всём следовали твоим заветам. Давай закончим. Всегда приятно пообщаться со старым знакомым. Бывает же так – прошло двадцать веков, а человек абсолютно не изменился. Правда, я не особо и надеялся.

– Теперь ты вроде политрука, Иешуа.

– Ты совершенно прав.

(Звучит раскат грома, белой змеёй обрушивается молния. Далее – ни единого крика, лишь яркое пламя факела, звук падения тела и неприятный запах горелого мяса.)

– (Обращаясь к самому себе и в то же время как бы в пространство.) Вы меня, конечно, сейчас осудите. Скажу традиционно, мои дорогие: не судите, да не судимы будете. Морщиться не надо, копирайт на сие выражение мой, можете хоть лопнуть. Ну, не стану скрывать – мне всегда хотелось это сделать… Небось сами убедились, Искариот же мёртвого достанет до печёнок. Я не был уверен, что получится. Мы находимся неизвестно где, типа разновидности тибетской материи подсознания: я просто иначе не могу объяснить, – однако прошло как по маслу. Видимо, и в подсознании я остаюсь богом. Жаль, тут больше никого нет, чтобы продемонстрировать и мирные способности, а то я прямо палач получаюсь. Извините за такой расклад, но Искариот ужасно нудная личность. Держать себя в нимбе оказалось трудно. Он же постоянно всем недоволен. И благовония, коими меня Магдалина помазала, слишком дорогие[9], и на застолья в гроте Гефсиманском тратим много денег, и всё не слава мне. Дай ему волю, он бы апостолов по билетам в грот пускал… (Осматриваясь вокруг, с некоторым сожалением.) – …да и следует быть откровенным – наша беседа не задалась с самого начала.

Глава 9

Жесть

(отдельный кабинет ресторана «У дачи», Рублёвское шоссе)

…Он даже не знал, как приступить к разговору. Официанты заставили стол закусками (всё заказано на скорую руку – остро пахнущий овечий сыр, курица на кеци, устрицы на льду – в общем, полный кулинарный бардак) и ненавязчиво исчезли… Однако никто из присутствующих не притрагивался к еде. Аппетит отсутствовал ввиду последних новостей. Старший откашлялся, глядя в пустоту. Его собеседники (женщина и двое мужчин) рассматривали потолок с изображением жирных русалок – похоже, олицетворяющих посетителей после сытного обеда.

– Может, начнём?

Его предложение прозвучало неуверенно и отчасти упаднически. Голос звучал не так, как привыкли остальные присутствующие – жёстко и требовательно, он ослабел и даже дрожал. Всего двух слов хватило, чтобы понять – Старший больше не лидер. Бывшие собратья, словно стервятники, приготовились рвать тело на части.

– Что именно? – хлопнула ресницами женщина – моложавая, но явно за пятьдесят, с аккуратным макияжем, крашенная под блондинку: точь-в-точь учительница старших классов. – Ты нас позвал, тебе и карты в руки. Помнится, ведь предупреждали, и неоднократно – он появится. Грядёт. Или типа того. Ноль внимания, фунт презрения. И как следствие, ничего хорошего не вышло. Нам пора бежать поодиночке, исчезнуть. Я не понимаю, чего тут сидеть и обсуждать!

Седовласый худощавый старец в костюме в клеточку (стиль, обожаемый уроженцами Великобритании) и сидящий рядом с ним лоснящийся толстяк лет шестидесяти, намеренно одетый под «подростка» – в бейсболке, сдвинутой на левое ухо, рваных джинсах со свисающими нитками и в странной аляповатой рубашке с вышитым динозавром, – явно колебались, выступать ли против Старшего открыто. Оба предпочли ждать, чем закончится перепалка.

Старший прикоснулся к бокалу с рубиновой жидкостью.

Пальцы сомкнулись вокруг стеклянной ножки. Он попросту старался выиграть время. Во рту пересохло. Голова начала кружиться, лица друзей расплылись розовыми пятнами.

– Именно это я и хочу сказать. – В тоне так сильно прорезался металл, что все трое собеседников вздрогнули. – Мы имеем дело с опасным противником, уничтожающим нас на расстоянии. Каюсь, я считал, он никогда не придёт. А теперь признайтесь честно: разве вы свято уверовали в постулаты, написанные в Библии? Нам долгие годы вольготно жилось среди людей – в довольстве, здравии, богатстве. Они не могли обойтись без нас, а мы без них: полный симбиоз. Предлагаешь побег? Час назад я понял – мы даже собраться не успеем. И поздно, и некуда. Наше время кончилось. С тех пор, как погиб первый из нас, я тешил себя иллюзиями: он сошёл с ума, проклятая случайность, паранойя, ему, в конце-то концов, так по должности положено…

Старший сделал краткую паузу, прикончив содержимое бокала.

– Но я ошибся. Готовьтесь умереть.

«Учительница», столь боевито настроенная в самом начале, теперь сидела мокрой курицей. У нее мелко дрожал подбородок, плаксиво опустились уголки губ, веки набухли от слёз. Седовласый джентльмен перевёл взор на гусиный паштет и нехотя стал мазать деликатес на кусок французского багета. Толстяк-«подросток» не реагировал на новость – он созерцал бутылку Hennessy.

– Что значит умереть? – выдавила «учительница». – Давай рискнём скрыться.

– Куда? – усмехнулся Старший. – На какой глубине он нас не достанет? Думаешь, спрячемся в горах Тянь-Шаня или в подземельях Австралии и, глядя на каменный потолок с наросшими сталактитами, с облегчением выдохнем? Он чувствует наше присутствие: поэтому мы и умираем. Я собрал вас на последнее пиршество, давайте считать, это общая поминальная трапеза. Кто знает, чья очередь придёт в следующий раз? Наслаждайтесь жизнью. Курите травку. Ешьте икру. Впадите в блядство.

Присутствующие, не сговариваясь, переглянулись.

– И почему я всегда слышу такое? – недовольно произнёс седовласый джентльмен. – Никто не хочет наслаждаться жизнью, спасая умирающих от голода, сделав прорыв в квантовой физике или войдя в историю сочинением сногсшибательной поэмы. Всем обязательно требуется сторчаться, пожрать деликатесов и перетрахаться.

– Нельзя сравнивать сиськи с квантовой физикой, – прервал монолог соседа дед-«подросток». – Мы тысячелетиями разлагали людей, искренне старались привить им самое худшее, – с чего ж тогда сокрушаться, в каких удивительно грязных свиней превратилось человечество? Полная чушь, бро. Ты хочешь, чтобы все народности проклятого мира общались сплошь на французском, корчили из себя театральных персонажей, держали в изнеженных, в такую мать, ручках лорнеты и беседовали за шампанским о высокой культуре? Такое ощущение, что ты не знаешь, из какого материала на самом деле вылепили Адама, а по-детски доверяешь библейской версии.