Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 4)
Помню, когда первый раз мы заметили на воде поганку с птенцами, мы поторопились подплыть поближе, чтобы получше их рассмотреть. Однако поганка-мать близко нас не подпустила. Она быстро поплыла к тростникам, а следом за ней, словно темные шарики, покатились по воде ее малыши. Отплыв от нас подальше, птица приостановилась. Птенцы сейчас же подплыли к матери и взобрались к ней на спину, будто на лодочку. Так поганка и увезла на себе своих малышей.
Позднее нам много раз приходилось наблюдать такую же забавную сцепку: как только приустанут птенцы, сейчас же забираются на спину к матери и отдыхают, сидя на ней.
А однажды, помню, мы нечаянно испугали поганку, когда она везла на себе птенцов. В одни миг птица нырнула и все семейство исчезло под водой.
Вынырнула поганка уже далеко от нас, у самых камышей; тут же из воды, как две пробочки, выскочили и птенцы, и все семейство исчезло в зеленых болотных зарослях.
Так наблюдали мы обитателей озера Киёво, то бродя на лыжах по острову, то заплывая на лодке в тихие, глухие заводи.
Первое лето ушло на то, что мы хорошенько освоили этот замечательный островок, а главное — выяснили, в каких его участках больше всего гнездятся чайки, и присмотрелись к самим птицам, к их жизни, повадкам. Ведь именно над чайками нам и предстояло в дальнейшем вести свои наблюдения и ставить различные опыты.
Сами же наблюдения и опыты мы как следует развернули только на следующую весну, когда наконец построили на острове помосты. Затаившись на них, мы могли беспрепятственно наблюдать за тем, что творится в этом необыкновенном птичьем поселении.
Но прежде чем говорить о дальнейшей работе, мне хочется рассказать об одном забавном происшествии, которое случилось именно в это первое лето нашей работы на острове.
Однажды ранним утром к нам приехал мой приятель-художник. Это был уже пожилой человек, очень высокий, худой, в какой-то остроконечной шляпе. По внешности он был похож на древнего звездочета. Приятель очень любил природу, всякую живность и великолепно ее рисовал.
— Решил взглянуть на ваш сказочный островок, — весело говорил он, ставя в уголок ящик с красками и снимая пыльник. — Уж помогите мне туда пробраться, сделать пару этюдов.
— Пробраться туда я, конечно, вам помогу, — ответил я, — по рисовать там на месте вам вряд ли удастся. Ведь это пловучий остров. Ни сидеть, ни даже стоять на одном месте нельзя, иначе провалишься в воду. Нужно все время ходить, а на ходу какое же рисование!
— Эх, жаль! — огорчился приятель. — А мне бы хотелось именно там, на месте, кое-что набросать.
Мы стали думать и вот что придумали: взять ла остров большой лист фанеры н положить его там, где корневища сплелись покрепче. Приятель поставит на этот лист свой трехногий походный стульчик, сядет на него и будет рисовать.
— Только долго на одном месте не сидите, — предупредил я. — Как увидите, что лист начал погружаться вглубь, а кругом выступила вода, — сейчас же становитесь на лыжи и перетаскивайте файеру на другое место. Весь остров очень однообразен, так что в любом месте будет одна и та же картина: рогоз и среди него масса гнезд.
— Ну и прекрасно, — охотно согласился мой гость.
С большим трудом мы разыскали в поселке двухметровый лист толстой файеры, взяли его с собой в лодку, положили туда же двое лыж и поплыли на остров. Приятель захватил с собой складной стульчик, лист бумаги, приколотый к картонной папке, и маленький ящичек с акварельными красками. Тяжелый коробок с маслом пришлось оставить дома. Пузырек с водой, чтобы макать туда кисточку, товарищ повесил на веревочке себе на шею. В общем, все художественное снаряжение получилось очень легкое и совсем не громоздкое.
Подплыв к острову, мы высадились на него, стали на лыжи, положили фанеру на головы и двинулись к гнездовью.
Идти на лыжах, неся фанеру на голове, было крайне неудобно, но зато этот щит надежно предохранял нас от нападения чаек.
Мы благополучно, пи разу не провалившись, добрели до середины островка, где корневища были наиболее крепко сплетены, и там опустили наш щит. Приятель поставил на него свой стульчик, сел, огляделся по сторонам и уже хотел взяться за рисование. Но ему очень мешали птицы. Они то н дело налетали на непрошенного гостя, ударяя его грудью и крыльями.
— Не машите руками, потерпите немного, — посоветовал я, — тогда они скорее успокоятся и перестанут на вас нападать.
Я отошел в сторону, а приятель замер, предоставляя сердитым птицам полную возможность себя колотить. При каждом нападении он только поеживался и забавно втягивал голову в плечи.
Kак я и ожидал, неподвижность сидящего человека подействовала на чаек успокоительно. Через какие-нибудь пять — шесть минут они уже оставили его в покое и начали рассаживаться на гнезда.
Приятель осторожно взялся за рисование, а я отправился обратно к лодке. Приплыв домой, я сел за стол, собираясь записать все то, что наблюдал накануне.
Из окна моей комнаты был виден весь островок. «Что-то там делает мой гость?» Я взглянул в окно. Из зеленых, уже подросших за весну зарослей рогоза по пояс высовывалась долговязая фигура художника. Отсюда, издали, он в своей серой полотняной блузе и остроконечной шляне сам походил на какую-то забавную хохлатую птицу, сидящую в гнезде.
«Ну, пусть рисует», — подумал я, принимаясь за работу.
Минут через десять — пятнадцать я вновь поглядел в окно. Художник сидел все на том же месте, но теперь из камышей он виднелся уже не по пояс, а только по шею.
«Эх! Ведь предупреждал его: как начнете слегка погружаться, сейчас же перебирайтесь на новое место, — с досадой подумал я. — Досидится, пока не юркнет. Тогда и рисование, и краски — все пропадет. Ну, да не маленький, сам понимает».
Мне хотелось поскорее закончить описание своих наблюдений, и поэтому я снова принялся за работу. Сколько я проработал — не знаю, но только вдруг в соседней комнате послышался взволнованный голос жены:
— А где же Петр Иванович?
Глянул в окно, а из камышей только одна шляна торчит. Тут уже ждать было нечего, скорее лыжи в охапку — и на остров.
Подхожу ближе, смотрю — сидит мой Петр Иванович в воде выше пояса, будто в большущей ванне. Коробочек с красками тут же рядом плавает. Пузырька с водой нигде нет, да он и не нужен — воды кругом хоть отбавляй. Петр Иванович макает кисть и вправо, и влево, куда захочет. А в другой руке держит свой рисунок.
Я издали на рисунок взглянул и прямо ахнул: какой там этюд — настоящая картина, да еще какая! Смотрю на нее — будто в зеркале отражается весь островок, с зелеными камышами, с чайками. Взглянул на картину, потом опять на художника. Глубоко прогнулась под ним сплавина, много воды кругом набралось. Еще минута — не выдержат корневища, лопнут, прощай тогда все труды, и картина прощай, все в грязи очутится.
Кричу приятелю:
— Кончайте! Выбирайтесь скорей!
А он, видимо, так увлекся, ничего и не замечает.
— Сейчас, сейчас, — говорит, — еще два штриха…
— «Два штриха», — перебиваю я, — и вы на дне. Понимаете? Провалитесь, и все пропадет.
Тут только до Петра Ивановича наконец дошло, что он не у себя в мастерской, а на толком болоте. Огляделся кругом.
— Да, — говорит, — малость того, подзагруз! Как же мне теперь выбраться?
«Ну, — думаю, — это уже не беда, здесь неглубоко, выберется как-нибудь. А вот как рисунок спасти? Подойти поближе и взять невозможно — сразу же оба провалимся. Как же быть? Да вот как!» Я быстро протянул приятелю палку, которую всегда носил с собой, когда ходил по острову, и говорю Петру Ивановичу:
— Оторвите рисунок от картонки, приколите кнопкой к палке, вот так. Теперь я его возьму.
Ну, рисунок в моих руках, он спасен! Значит, труды не пропали даром, а остальное не так уж важно. Я повернулся и поскорее пошел прочь, подальше от ненадежного места.
Только отошел несколько шагов — слышу сзади какой-то всплеск, возню н потом испуганный крик:
— Алексеич, спасайте!
Оглянулся, а мой Петр Иванович уже в воде — вернее, в грязи; барахтается выше пояса. Вид перепуганный.
— Ничего, ничего, — успокаиваю я, — здесь неглубоко, утонуть нельзя. Вы животом старайтесь на корневища лечь и ползите; ползите подальше от места, где провалились. И лыжи с собой тащите.
— Да как же я их потащу? — не понимает Петр Иванович.
— Очень просто: веревку в зубы, вот так… Ну, поползли помаленьку. Смелее, смелее!
Петр Иванович ползет, то погружаясь в топкую грязь, то выбираясь из нее. В зубах он крепко держит веревку от лыж. От этого вид у него кажется сердитый, прямо зверский.
Я еле удерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Наконец он выбирается на более твердое место и встает на лыжи во весь свой огромный рост. Теперь я уже не могу больше выдержать и громко смеюсь. С одежды Петра Иоановича ручьями течет вода; на его шляпе, на плечах, даже на бороде повисли какие-то длинные зеленые водоросли. Сейчас он похож не на звездочета, а на настоящего водяного. Как жаль, что у меня с собой нет фотоаппарата! Получился бы замечательный снимок.
По возвращении домой я дал приятелю переодеться. Правда, моя одежда была ему не совсем по плечу: рукава рубашки едва по локоть, а брюки — немного ниже колен. Но разве это могло кого-нибудь огорчить в такой чудесный, солнечный день?