Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 13)
Еще одна небольшая острокрылая птица бесшумно мелькнула надо мной и, сделав в воздухе замысловатый пируэт, исчезла в темноте. Это ночной охотник за бабочками и другими крупными насекомыми — козодои тоже вылетел на охоту.
Козодоя часто называют ночной ласточкой. Однако на ласточку он. похож только тем, что так же ловко хватает в воздухе насекомых. Своим видом он совсем не походит на эту миловидную птичку. Оперение у козодоя бурое, совиное. И особенно интересен рот. Вернее, это не рот, а широкая пасть. Ею-то козодой и хватает с удивительной ловкостью на лету крупных ночных насекомых.
Из леса послышался крик совы. А вот негромко, как бы нехотя, заквакала лягушка.
Сидя в развилке дерева, я слушал все эти столь знакомые мне ночные звуки, поглядывал на тусклый блеск воды, освещенной луною, и мне стало казаться, что я сижу на рыбалке, что, может, уже пора встать, пройтись по высокой росистой траве, осмотреть поставленные на ночь удочки.
Но тут неожиданно где-то совсем близко раздался легкий всплеск воды, потом какой-то шорох.
Я внимательно пригляделся и сразу же замер. Из реки на берег не спеша вылезал бобр. Его темный силуэт мне был хорошо виден на серебристом фоке воды.
Толстый, солидный зверь выбрался на сухое место, огляделся и стал прислушиваться и принюхиваться. Не обнаружив ничего подозрительного, бобр уселся на задние лапы и начал передними, как руками, отжимать воду со своей шкурки. Он забавно поглаживал себя по бокам, по животу. Окончив «обтирание», бобр встал на все четыре лапы и, волоча по земле широкий, плоский, как лопата, хвост, не спеша, вперевалочку побрел по троне от воды к осиннику. На пути зверь несколько раз приостанавливался и чутко прислушивался, даже один раз, видимо испугавшись чего-то, бросился обратно к воде. Но потом снова остановился, долго слушал, нюхал и, очевидно, успокоившись и решив, что это ложная тревога, снова побрел к осиннику.
Добравшись до первых деревьев, бобр немного походил среди них, будто примериваясь и выбирая, с какого начать. Наконец он облюбовал молодую осинку, примерно в руку толщиной, и присел возле нее. Затем он привстал на задние лапы, уселся поудобнее, обхватил передними лапами ствол дерева и принялся за работу. Послышался легкий хруст — это бобр своими сильными резцами начал грызть древесину.
Работая, зверь медленно передвигался вокруг дерева.
Я осторожно взглянул на ручные часы. Освещенные фосфором стрелки показывали десять минут одиннадцатого. «Сколько же времени потребуется бобру для того, чтобы свалить это деревце?» Я думал, что он проработает с полчаса, однако не прошло и десяти минут, как раздался шум падающего дерева.
Четвероногий «дровосек» отскочил в сторону, но, как только дерево упало, вновь быстро подбежал к нему. Ветви упавшей осины заслонили от меня бобра. Мне не было видно, что он там делает.
Но тут я вдруг заметил, что из воды по той же троне вышел второй бобр и тоже направился к сваленному дереву. Этого бобра мне было хорошо видно. Добравшись до осины, он быстро отгрыз от нее довольно толстую ветку и, держа ее в зубах, поволок по тропинке к реке. А вот и первый бобр спешит следом и тоже тащит в зубах длинную ветку. Добравшись до берега, оба зверька уселись у самой воды и начали с аппетитом обгрызать с принесенных ими ветвей кору и молодые побеги. Управившись с этой едой, бобры тем же путем отправились к сваленному дереву за новыми ветками.
Вскоре к двум взрослым бобрам присоединились еще два молодых. Они были значительно меньше и напоминали толстых, неуклюжих щенят. Бобрята, так же как и родители, вперевалочку, не торопясь, отправлялись к лежавшей осине, тоже отгрызали от нее ветви, тащили к воде и потом, сидя на бережку, лакомились корой и побегами.
Потом вся бобровая семья отправилась в речку, плавала там, пыряла, вытаскивала на берег какие-то длинные водяные растения и поедала их, видимо, с большим аппетитом. Затем бобры занялись ремонтом своей плотины в том месте, где в ней просачивалась вода. То один, то другой из зверей вылезал на берег и, схватив в зубы обгрызенный кусок дерева, тащил его к плотине. Неуклюже вскарабкавшись на нее, он укладывал принесенную ношу пли же, приподнявшись на задние лапы, пытался воткнуть свой обрубок в илистый грунт. При этом зверек придерживал обрубок передними лапами. Затем бобр пырял и вновь появлялся на плотине, шлепал чем-то по ней — очевидно, замазывал щели в своей запруде илом, который доставал со дна.
К сожалению, бобровая плотина находилась от меня довольно далеко. К тому же луна часто пряталась за облака, все подергивалось беловатой мутью, и мне трудно было наблюдать за работой зверей. Насколько я мог видеть, молодые бобры ни в чем не отставали от стариков. Они так же таскали обглоданные сучки и палки и так же старались приладить их к общей постройке.
Несколько раз за ночь у бобров неожиданно и, казалось, без всякого повода возникала тревога. В ночной тишине вдруг раздавался резкий удар хвоста по воде — сигнал об опасности, и все бобры тут же бросались в воду и исчезали. Проходило не менее получаса, пока звери вновь появлялись на поверхности, внимательно обследовали все кругом и тогда уже принимались вновь за прерванную работу.
Наблюдая за этими удивительными животными, я и не заметил, как прошла короткая ночь.
Луна закатилась, начал брезжить рассвет. Бобры все еще хлопотали, кто в воде, кто на берегу. Но под самое утро над рекой поднялся густой туман и совсем скрыл от меня четвероногих строителей.
Делать было нечего, пришлось уходить домой. Добравшись до домика наблюдателя, я забрался на сеновал и там отлично выспался после бессонной ночи.
Рассказы наблюдателя и особенно ночь, проведенная на берегу Усманки, познакомили меня с тем, как живут бобры в глуши лесов и болот. Конечно, это было только самое мимолетное, самое поверхностное знакомство. Я сразу почувствовал, что не одну ночь, а целые месяцы нужно провести на берегах этих лесных речушек, чтобы как следует, по-настоящему изучить жизнь замечательных четвероногих строителей. Но откуда же взять столько времени? Мне уже нужно было ехать дальше, на речку Ивницу, знакомиться с тем, как сотрудники заповедника отлавливают бобров для их содержания на ферме и для отправки в другие заповедники.
Отлов проводился совсем в другом конце заповедника, и я отправился туда на подводе.
У лесной сторожки, куда мы приехали, я встретил научного, сотрудника заповедника Игоря Васильевича, который на этом участке руководил отловом бобров, и вместе с ним пошел на речку.
По дороге Игорь Васильевич рассказал мне, что его бригада ловит уже второй день, ио условия отлова очень трудные и пока что поймали только одного зверя — старую бобриху.
— А как вы думаете, сегодня удастся поймать?
Игорь Васильевич пожал плечами:
— Кто знает! Вот сами увидите, как приходится их ловить.
Пройдя лесом около километра, мы вышли в пойму небольшой речушки. Вся пойма была сплошь заболочена; она густо заросла камышом, кустами тальника и черной ольхой. Собственно, ни реки, ни вообще открытой воды не было видно. Перед нами была густо заросшая, заболоченная низина, а по сторонам ее возвышался лес.
Мы спустились в низину. Под ногами захлюпала вода, терпко запахло болотными травами. Растительность была выше пояса, а нередко укрывала пас с головой. Мы с трудом пробирались по топкой трясине, раздвигая руками цепкие болотные заросли.
— Осторожнее, проток! — сказал мне Игорь Васильевич.
Действительно, дорогу нам преграждала узкая, будто прорытая кем-то канава. Я попробовал палкой ее глубину. «Ого, да тут около метра! Вот бы ввалился!»
— Это бобры проход себе проделали, — пояснил Игорь Васильевич. — Они по таким протокам сами плавают и сучья в речку сплавляют.
Скоро мы натолкнулись на второй, третий, четвертый бобровые протоки. Видимо, все болото было пронизано этими своеобразными водными путями зверей.
Неожиданно впереди я услышал голоса. Мы вышли на открытую луговину. Здесь я увидел троих людей — очевидно, ловцов: двух взрослых и одного паренька лет шестнадцати — семнадцати. Все трое были мокрые выше пояса. Ловцы переходили через луговину и перетаскивали какие-то сачки на палках — вроде тех, которыми вычерпывают из невода рыбу, — топоры, лопаты и колья. Мы поздоровались и присоединились к бригаде ловцов.
Войдя вновь в заросли камышей, мы с большим трудом добрались до бочагов[4] открытой воды. Эти бочаги и представляли собой русло речки Ивницы. Они сообщались друг с другом узкими протоками, сплошь заросшими осокой и камышом. А по берегам было почти непроходимое болото — топь, заросли лозняка, коблы, на которых росли корявые ольхи, и снова кругом трясина, осока и камыши.
— Где же ловить? — изумился я. — Их ведь здесь не найдешь.
— Ничего, находим помаленьку, — отозвался крепкий, коренастый парень — бригадир по отлову.
Я с любопытством и, признаюсь, с недоверием в успех дела стал следить за тем, как все трое ловцов, войдя по пояс в воду, начали что-то ощупывать под болотными кочками, под корнями ольхи, совали, куда-то под воду колья, искали какие-то проходы, выходы…
«Да там же сплошь одни промоины воды, нет ни суши, ни берега, — подумал я. — Всюду переплелись в воде корни и корневища, что же среди них можно нащупать?»