Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 12)
Сперва мы с трудом пробирались сквозь густые кусты лозняка, а потом вышли в осинник.
Я сразу заметил, что он сильно «порублен». Одни деревья валялись на земле, другие, падая, зацепились за сучья соседей, да так и повисли на них.
Я глядел на «порубленный», беспорядочно сваленный лес и просто не мог поверить, что все это сделали не люди, вооруженные пилами и топорами, а изгрызли зубами удивительные лесные звери.
Некоторые из сваленных деревьев были толстые, до полуметра в диаметре. Но больше всего валялось молодого осинника.
— Сколько же бобров на таком участке трудится?
— Одна семья. Зверей пять, а то и побольше.
— Как же они работают? Каждый в отдельности или вместе?
— Как когда, — ответил наблюдатель. — Да чего вам все рассказывать! Покараулите ночь — сами увидите. Теперь светло, луна. Только сидеть тихонько надо, не подшуметь, иначе враз уйдут.
Я решил больше ни о чем не расспрашивать. Действительно, если погода позволит, сегодня же постараюсь увидеть все сам.
А пока что мы пошли осматривать плотины и хатки.
Я и раньше, конечно, читал и слышал рассказы об этих сооружениях. Теперь же представлялся случаи взглянуть на них собственными глазами.
Мы подошли к берегу ручья. Но в этом месте был собственно не ручей, а небольшой прудик, метров пятидесяти — шестидесяти шириной. Его сдерживала бобровая плотина. Она очень напоминала собою запруду, какую делают летом на ручьях ребятишки. Плотина была сделана из осиновых обрубков, палок и сучьев, беспорядочно наваленных поперек течения ручья и по сторонам от него, где плотина сдерживала разлившуюся воду. Палки и сучья были надежно замазаны и скреплены илом и грязью. В общем, плотина оказалась настолько крепка, что мы свободно перешли по ней на другой берег. Только в одном месте я как-то неловко оступился и продавил запруду. В пролом потекла вода.
— Ничего, они ночью починят, — успокоил меня мой спутник.
Осмотрев бобровое сооружение, я увидел, что выше по течению ручья находилась вторая такая же плотина и дальше третья. Они располагались одна за другой. Видимо, бобры действительно полностью освоили этот небольшой лесной водоем. Прельщало их тут, очевидно, обилие корма; кругом по болотистым берегам рос сплошной осинник. В некоторых местах он уже был сильно «порублен».
— А вон их хатка, — указал мне проводник.
Вдали, посреди болота, вернее, посреди разлива ручья, образованного бобровой плотиной, виднелась большая куча палок и хвороста.
Пробраться к бобровой хатке оказалось нелегко: кругом вода и болотная топь. Приходилось перебираться от дерева к дереву, с кочки на кочку. И все же во многих местах нужно было брести по колено в воде.
Наконец мы добрались до самой хатки. Она располагалась среди болота на «кобле», то есть на островке земли, скрепленном густо разросшимися и переплетенными между собою корнями ольхи.
Бобровая хатка и вблизи представляла собою кучу осиновых обрубков, сучьев и веток, залепленных грязью и илом. Ни входа, ни выхода наружу из хатки не было видно.
— Вот их проход, — указал проводник на глубокий проток воды, который выходил откуда-то снизу, из-под хатки, и тут же исчезал среди болотных зарослей. — У них не один ход, а несколько и все в речку. Как только услышат, что кто-то подходит к ним, сразу в реку уйдут, и не приметишь.
Я обошел вокруг бобровой хатки.
— Не очень-то хороша. Я думал, они лучше строят.
— Да это только снаружи так кажется, — ответил мой спутник, — а внутри у них хоромы знатные. Помещение просторное, чистота, порядок. В хате иной раз не одна горница, а две, а то и три — одна над другой.
— Значит, вроде двух- или трехэтажного дома? — спросил я.
— Похоже на то. Если вода низкая, они в нижней горнице проживают, а случится паводок, вода поднялась, они в верхние этажи переселяются. Внутри у них очень хорошо: постель настлана мягкая; как на пружинном матраце спят.
— То есть как на пружинном?
— Очень даже хитро устроено, — усмехнулся мой спутник. — Затащат бобры в хату осиновый обрубочек, кору обгрызут, съедят, а само дерево на тоненькие стружки разделают — белые, чистенькие. Этими стружками все гнездо устлано. Вот и получается постелька мягкая, пружинистая и всегда сухая. Бобры хоть и на болоте живут и почитай полжизни в воде проводят, а сырости в гнезде не любят. Вынырнет в хатку из водоема и никогда мокрый на постель не полезет: сперва сядет у входа, шкурку лапками отожмет хорошенько, отряхнется, тогда уж и на покой отправляется.
— А зимой им, наверно, туго приходится? — спросил я.
— Конечно, не сладко. Как только водоем покроется толстым льдом, их там в воде и прикроет, будто крышкой, из-подо льда трудно выбраться. Вот и сидят почитай всю зиму в своей хатке, света белого не видят. А если проголодаются, вынырнут из хатки прямо в воду и плывут подо льдом к берегу, где у них еда заготовлена.
— Какая еда?
— Да разные сучья, ветки, больше всего осиновые. Бобры еще с осени начинают к зиме запасы готовить: валят осинник и таскают его в воду, под берег. Взрослый бобр на зиму себе несколько кубометров заготовит. Зимой ему приходится одной моченой корой пробавляться. Вытащит из-под берега ветку и плывет с нею подо льдом в свою хатку; приволочет, тогда уже есть начинает. Всю зиму бобры либо в хатке, либо в водоеме находятся. Зато как потеплеет немножко, появятся на реке продухи, бобры сразу из-подо льда повылезут. Тут у них игрища, свадьбы их начинаются. Ночью выберутся на лед — и давай жировать, баловаться. Бобр вокруг бобрихи так и увивается, поглядеть — умора! Сам неуклюжий, толстый, будто кулек с мякиной, а уж гак бодрится, иной раз даже подпрыгивает. Или оба поднимутся на дыбочки и ну бороться, кто кого осилит. Сами борются, а сами охают, стонут. Если в эту пору да при луне затаиться где-нибудь возле речки — такого насмотришься, что и уходить неохота. Уж больно они потешные! Поиграют, повозятся и опять под лед, в хатку к себе. А то иной раз отправятся по снегу в лес — значит, охота им свежей коры поесть, моченая-то, видать, за зиму надоела.
— А когда же бобрята у них родятся?
— Это уже весной, в конце апреля или в начале мая. У молодых-то, по первому разу, один или два бобренка бывает. А у тех, что постарше, всегда по два и по три.
— А в этой хатке, как вы думаете, есть бобрята?
— Не думаю, а наверное знаю: два бобренка имеются. Они уж большие: плавают, ныряют, от родителей ни в чем не отстают.
— А сейчас они в хатке или в водоеме?
— Скорее всего, в водоем ушли. Теперь, летом, им всюду схорониться можно. Вишь какие заросли, какая гущина! Разве увидишь их? Только ночью на кормежке и можно подкараулить.
Едва начало смеркаться, я снова был уже на берегу лесной речушки. Мой проводник выбрал мне хорошее место для наблюдений. Невдалеке от воды лежала толстая, поваленная бобрами осина. Звери давным-давно обгрызли с нее и утащили в воду все сучья и ветви, оставив на берегу только покрытый жесткой корою ствол. Теперь бобры не посещали этого дерева, а хлопотали ночами тут же поблизости, в молодом осиннике. Об этом явно свидетельствовали свежие погрызы и плотно утоптанная трона из водоема.
— Ветер сегодня дует с реки на берег, — сказал проводник, — значит, бобры вас не учуют. Сидите смирно, не шумите, не кашляйте — насмотритесь вдоволь.
Мой наставник ушел, оставив меня одного. Я испытывал приятное волнение от мысли, что через какие-нибудь полчаса, час, может быть, мне удастся понаблюдать интересную, скрытую от посторонних глаз жизнь осторожных лесных зверей — тех самых зверей, о которых рассказывают столько удивительных, почти сказочных историй.
Я устроился поудобнее в развилке лежащего дерева, надел накомарник и стал ждать.
Солнце давно уже спряталось за лес. С востока медленно поднималась луна. Над луной, касаясь ее, протянулось продолговатое облако, очень похожее на опущенную руку. Оно вместе с луной поднималось вверх. Казалось, огромная рука поднимает над горизонтом желтовато-красный фонарь.
Кругом было тихо; только далеко в усадьбе заповедника наигрывала гармоника.
Но вот, откуда-то с заболоченной низины, раздались отрывистые гортанные звуки. Было похоже, что там взлаивает собака: «Гав!» С минуту молчание — и потом снова: «Гав, гав!»
Слушая эти лающие звуки, я тут же вспомнил, как много пришлось мне когда-то потратить времени и сил, чтобы проследить, кто именно по ночам на болоте так странно кричит. Но теперь я хорошо знал таинственного ночного крикуна. Я нарочно присел как можно ниже, чтобы получше видеть небо над самым болотом.
Вот низко над зарослями камышей показался темный силуэт летящей птицы. Она летела совершенно бесшумно, редко махая широкими мягкими крыльями. В тишине ночи снова послышался над болотом ее громкий, отрывистым крик: «Гав, гав!» Это вылетела на ночную прогулку одна из самых странных по виду болотных птиц — выпь. Днем она обычно забирается в густые камыши и сидит там до сумерек. Если выпь заслышит что-нибудь подозрительное, она в один миг встанет столбиком, вытянувшись среди камышей, и замрет в этой позе, сама похожая на какую-то бурую, засохшую камышину. Только с наступлением темноты эта странная птица выбирается из болота и начинает бесшумно летать над ним, изредка нарушая тишину ночи своим громким, лающим криком.