Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 15)

Прожили они год, другой, отъелись; внешний вид у всех прекрасный, как будто бы все в порядке, а на самом деле никуда не годится — звери-то ведь не размножаются. В чем тут причина, не поймем. Вот с этой задачей пробились мы не одни еще год.

Наконец решили организовать у клеток непрерывные наблюдения за животными. А сделать это было совсем не легко. Бобр ведь ночной зверь — днем он в домике спит, а гуляет и кормится ночью. Попробуй-ка понаблюдай за ним! Электричества у нас тогда еще не было, пришлось над загончиками повесить керосиновые лампы. Первое время этот свет беспокоил зверей. Оли, должно быть, никак не могли попять, что это такое: не то луна, не то звезды. Вылезут, бывало, из своих конурок, на задние лапы встанут и тянутся к лампам — любопытно им разглядеть их получше. Но постепенно все бобры к этому освещению привыкли, перестали обращать на него внимание и начали по ночам заниматься своими делами…

Вот бы вам, когда нужно было сюда приехать, — неожиданно улыбаясь, прервал свой рассказ Леонид Сергеевич. — Поглядели бы собственными глазами, что они только проделывали. Бывало, как выйдут на прогулку да как примутся за дела, такой шум, грохот поднимут — за километр слышно. Кто не знает, и не поймет, что такое по ночам на ферме творится: то ли строят что, то ли бочки пустые с места на место перекатывают. А это, оказывается, наши бобры физкультурничают или просто балуются, кто их там разберет.

Бывало, как выйдут из домиков, напьются, выкупаются в корыте и давай развлекаться: один дверцы в клетке начинает трясти, другой перетаскивает с места на место осиновые поленья. Ему их для еды положили, а он старается одно на другое пристроить. Приладит пирамидкой и сам на них лезет. Конечно, вся постройка сразу рухнет, он тоже на пол шлепнется. И вот ведь какой настырный! Привстанет, отряхнется и опять за свою городьбу принимается. Каждый бобр всю ночь по-своему развлекается. Шум, гам такой стоит, хоть затыкай уши и беги вон… А один бобр занятнее всех оказался — прямо хоть в цирк отдавай. Бывало, ухватит свою кормушку и толкает ее перед собой, как тележку. По всему загончику и ездит из угла в угол.

За ночь наши бобры наедятся, набалуются вдоволь, а под утро все по своим домикам разбредутся — спать до следующего вечера. Наблюдали мы за ними и удивлялись: все звери сытые, веселые, ручные стали, людей совсем не боятся, — все бы, кажется, хорошо, а вот приплода нет и нет. В чем же тут дело?

— Тогда попробовали мы одну пару вывести из помещения и содержать в более естественных условиях. Построили вольеру на самом берегу Усманки, туда пару бобров и посадили. Было это еще осенью 1933 года. И вот оказалось, что, несмотря на холодную зиму, бобры прекрасно перезимовали в открытой вольере. А весной, помню, второго мая, прибегает ко мне дежурный зверовод и сообщает новость, да еще какую! В бобрином домике кто-то пищит — должно быть, бобрята. Ну, мы, конечно, к вольере, слушаем — действительно, пищат. Очень хотелось открыть домик и посмотреть, но разве можно! Еще напугаешь мать, начнет волноваться, замнет детей, затаскает в зубах или кормить бросит.

Решили ждать. У домика установили круглосуточное дежурство. Отмечали по часам, что могли расслышать или увидеть. Ночью оба бобра, самец и самка, выходили из домика, ели корм и даже купались, потом опять забирались в свое жилище. Так мы всю ночь и продежурили. Но к утру писк бобрят стал слышаться почему-то реже, потом они совсем замолчали. Долго прождали мы, все прислушивались. А в домике тишина. Наконец решили — будь что будет. Открыли крышку, глядим — в гнезде на подстилке два бобренка, и оба мертвые. Вынули их, рассмотрели хорошенько: уж очень малы, будто недоношенные какие-то.

Вы понимаете, как это нас всех огорчило? Все надежды, значит, задаром пропали. Единственное утешение оставалось в том, что мы получили в неволе первый приплод, хоть и совсем неудачный, а все же приплод.

С этих пор всех бобров мы перевели из закрытого помещения в наружные вольеры на берегу Усманки и устроили их так, чтобы наши звери жили возможно ближе к естественной обстановке. Домики сделали из бревен, а выгул в каждой вольере заканчивался купальней в реке. Трудов и хлопот с переводом бобров на новое местожительство потратили немало, по зато они не пропали даром: на следующую весну одна из бобрих родила двух бобрят, да еще каких!

При воспоминании об этом счастливом событии Леонид Сергеевич сразу заулыбался. Видно было, что и теперь, почти через двадцать лет, он вновь переживает что-то такое хорошее, чего не забудешь всю жизнь.

— Вы не поверите, какое это для всех нас было событие. Ведь решили самую главную задачу — получили в неволе у бобров нормальный, здоровый приплод. Значит, не пропали зря все старания, все бессонные ночи у клеток. А ночи-то бывали, ой, как нехороши, особенно зимою! На дворе вьюга, мороз, да и в помещении немногим теплее. Иной раз и керосину не очень хватало. Ламна еле горит, темно, тоскливо, а ночь тянется, тянется, конца ей нет. И вот за все невзгоды, за все труды — награда.

В этот день на ферме был настоящий праздник. Куда ни пойдешь, кого пи послушаешь — везде только и разговору, что о бобрятах. А уж до чего они хороши были: толстые, мягонькие! Глаза сразу же приоткрыли, и зубы-резцы наметились. Правда, в первый день резцы были еще прикрыты тоненькой пленочкой, а уже на второй окончательно прорезались. Один бобренок родился бурый, а другой совсем черненький. Бобриха-мать от них, помню, и не отходит, обнюхивает, облизывает и урчит как-то совсем по-особенному.

— А как же папаша-бобр к малышам отнесся? — спросил я.

— Он их и не увидел. Мы его еще задолго в отдельное помещение отсадили. Ведь у зверей, особенно в неволе, самец иной раз не очень-то жалует детей. Бывают случаи, даже загрызает их. Но на этот раз все обошлось вполне благополучно. Мы торжествовали победу… — Леонид Сергеевич на минуту задумался. — Да, победу, — повторил он. — Но только далеко еще не полную. Ведь из всех бобров, которые жили тогда на ферме, принесла приплод только одна бобриха. Остальные почему-то не дали. Значит, что-то неладно в самом их содержании. Стали думать: в чем же недочет, что у пас не так, как в природе? И вот что решили. Первое — это разница в температуре. В природе бобровая хатка куда лучше утеплена, чем наш искусственный домик. Значит, надо попробовать его утеплить, сделать из более толстых бревен. А второе — наверно, дело в кормлении. В природе бобры осенью отъедаются, а зимой им приходится в основном питаться теми запасами веток, которые они заготовили под воду еще с осени. А на моченой коре не очень разъешься…

Так обстоит дело в природе, а у нас на ферме как? Мы и лето и зиму своих бобров, бывало, как на убой, кормим. Они у нас к весне совсем зажиреют, станут вялые, неподвижные. Может, в этом-то и причина, что они у нас не размножаются? Не попробовать ли кормить их зимой меньше?

Так всё и сделали: утеплили домики, изменили кормовой режим. И что же вы думаете, на следующую весну все пять самок дали приплод. Родилось тринадцать бобрят, и все как на подбор, один лучше другого. Вот теперь это была уже полная победа. Теперь мы могли ответить на много вопросов, которые в науке были еще не решены.

Раньше, например, спорили о том, сколько времени носит бобрят беременная бобриха. Одни ученые говорили — сорок дней, другие — девяносто. А вот паши наблюдения показали, что у бобров беременность продолжается от ста трех до ста семи дней, у американских — на два дня больше, чем у наших. И насчет внешнего вида бобрят тоже все было выяснено. Оказалось, что родятся они не голыми и не слепыми, как думали некоторые ученые, а в шерсти и с приоткрытыми глазками, с намеченными резцами. Теперь на все эти спорные вопросы мы дали ясный и точный ответ. Но самое главное было, конечно, в том, что мы уже умели разводить в неволе этих ценных зверей. Вы понимаете, какие это открывало перспективы?

— Конечно, понимаю, — ответил я. — Ну, а что же с бобрятами дальше было?

— За бобрятами мы продолжали вести наблюдения: как они растут, развиваются, как постепенно переходят к самостоятельной жизни. Вначале малыши вовсе не показывались из домика, и матери тоже большую часть времени сидели с ними в гнезде. Выйдут, бывало, бобрихи, поедят, искупаются — и назад. Так прошло недели две. Потом бобрята стали понемножку вылезать наружу. Сперва матери беспокоились, загоняли малышей обратно в домик. Схватит зубами за шиворот и несет, а чтобы бобренок опять не выскочил, выход из домика стружками затыкает.

Бобры и в природе точно так же с детенышами поступают. Дело в том, что бобренок двух — трех педель еще очень мал и легок. В нем пуху больше, чем тела. Плавать он может отлично, а нырять не может, так и держится на поверхности, как поплавок. А вы сами понимаете, как это опасно. Тут его любая хищная птица схватить может. Вот, значит, бобриха-мать и не дает из гнезда вылезать бобрятам, пока они не окрепнут. И у нас на ферме то же самое было.

Но мало-помалу бобрята окрепли, подросли. Тогда и бобрихи немного успокоились. Постепенно малыши начали выбираться из домиков. Забавные приходилось видеть картины. Бывало, первая выхолит бобриха, большая, толстая; выходит медленно, вперевалочку, а следом за ней детвора поспешает. И все семейство направляется к водоему купаться.