Георгий Панкратов – Севастополист (страница 65)

Но события, которые случились дальше, изменили многое.

– Вам теперь не стоит выходить, – сказал мужчина.

– Почему? – тупо спросил я.

– Тихо! – Он повернулся к окну и прислушался. – Я их чую. Издалека.

– Зомби, – упавшим голосом сказала Массандра.

Мне стало не по себе. Вспомнилось сообщение от Инкера, вспомнились короткие встречи с этим малоприятным типом. Но зомби ведь меня не тронул! А если так, зачем же его бояться?

– Теперь сезон, – сказал Коктебель. – У них обострение.

Я обжегся чаем, сделав слишком большой глоток.

– У них? Вы серьезно? Вы сказали – у них!

– Да, ты не ослышался, – спокойно ответил мужчина, медленно приближаясь к окну. – Все верно.

– Они звереют после регализаций, – пояснила женщина. – Зараза распространяется молниеносно: всем хочется оказаться наверху, в Регальном мире. Зомби активизируются и идут в атаку. Они непременно здесь будут.

– И они уже близко, – довершил Коктебель.

– Так расскажите мне! Расскажите, кто такие зомби и почему их надо бояться. Вы ведь, наверное, в курсе, что в Севастополе нет зомби?

– Их нет и на других уровнях Башни, – вздохнула Массандра. – Они есть только здесь, потому что здесь есть мы. Они одержимы и не остановятся ни перед чем.

– Это тоже ваши публиценты? – догадался я.

– Да, – ответила собеседница. – Но они другие. Их не интересует жизнь как таковая, не интересуем мы.

– Расскажи, как они появились, – попросил Коктебель.

– Да, пожалуй. – Она собиралась с мыслями. Меня удивило это трогательное «пожалуй», когда мы ждали нападения. Тревога Массандры передалась и мне: я встал со стула, прошелся, вернулся обратно. Выходит, мы ждали гостей. «Почему не ушел раньше? – ругал я себя. – Почему?»

– Самую первую, легкую волну ощутили публикаторы всех «Башен». Мы назвали этот вирус синдромом републикантов – он был слабым и заключался в том, что несколько публицентов параллельно появились во всех журналах Башни с одинаковыми текстами.

– А так разве нельзя? – удивился я.

– Это нерационально, – ответила Массандра. – Мы пресекаем то, что уже где-то появлялось, и даже если узнаем, что это было где-то в Планиверсуме, то все равно не даем публицентам жизнь. А тут такое – и в самом Юниверсуме! Случалось, что и «Снос», и «Новая» выходит, а там все то же, что у нас. Но следить за Планиверсумом не было возможности: вы только посмотрите, сколько у нас работы! И, узнав, что он весь кишит зомбаками, мы могли лишь ужаснуться – но не что-то изменить.

– К тому же, пойми нас правильно – спасать Планиверсум не наша задача, – добавил мужчина.

– Если бы вы знали, как они плохо пишут! – воскликнула Массандра. На этих словах она чуть не сорвалась на крик, полный тоски и отчаяния, и я содрогнулся, вдруг ощутив ее чувства; и тут же дернулся, чтобы стряхнуть их с себя, как паутину в темном углу дома. – Неотличимо друг от друга, приспосабливаясь, копируя все, что подсмотрят у регалоидов. И все про любовь, про любовь! Просто потому, что так доступнее: любовь лежит, ее никто не трогает – бери! А для них текст не то что вторичен, для них текст вообще не имеет значения. Зато, как они говорят на людях, здесь, конечно, с ними некому сравниться. Если вы увидите, что кто-то бойко толкает речи перед публикой, размахивая книжонкой, – сторонитесь его, это не настоящий писчик. Публикант, состыкованный с Юниверсумом, не знает, что сказать о своей книжке. А зомби – не знает, что написать в ней. И отходите подальше, чтобы не укусил.

– Спасибо за совет, – смутился я. – Но мне не доводилось видеть, как выступает зомби.

– Я был бы рад, если б и мне не довелось, – сокрушенно сказал Коктебель. – Но, к сожалению, был свидетелем.

– Самое страшное – это их цели, – сказала Массандра. – Их мотивация, то, зачем они все это делают. Зачем они захватывали Планиверсум? Разве потому, что он для них так важен? Или потому, что через него они хотели выбраться в Юниверсум и он был лишь ступенью, частью плана? Как оказалось, нет. Между Планиверсумом и Юниверсумом для них вообще нет никакой разницы. Что местечковый «Брют», что торжественная церемония в Регальном мире – для них все одно. Они не понимают разницы между «Старой» и «Новой» Башнями, не знают нашей истории, не в курсе отношений, достижений, они одно и то же и в «Снос» отнесут, и на рулоне туалетной бумаги напишут, и в самом вонючем и захудалом сортире, собрав себе подобных, презентуют.

– Это вырождение, – горько подытожил мужчина.

– Но мы еще могли спасти себя, а если не спасти – так просто оградить, но тут совсем неожиданно в дело вступил совет регалистов. Что нашло на этих почтенных людей, так и осталось тайной, но их ошибка оказалась роковой.

– Они стали награждать зомби.

Я молчал. Мне вдруг стало жалко этих людей. Захотелось подойти, обнять, похлопать по плечу – но я подавил в себе этот порыв.

– Вначале некоторые регалисты из Верховного совета постановили, что зомби можно если не регализовывать, то хотя бы для начала пригласить, засветив его в Тонком списке. На первой же революционной церемонии зомби был назначен тем самым десятым, неудачным просителем. Этот исход, признаться, был предрешен – слишком немногие были готовы к регализации зомби. Но сам факт попадания! Зомби же повел себя совсем не так, как поступали прежде все просители – то есть исчезали навсегда. Он не дал себя сбросить на нижнюю платформу, оказал сопротивление и перекусал сразу нескольких писчиков, в том числе и новорегализованных. А уже на следующей церемонии новая пара укушенных вошла в девятину, хотя прежде эти люди – представляете – ничего не писали. Они вообще оказались там случайно! Их окрестили «новыми столпами Башни» и «светом, тянущим ввысь покруче любой лампы». Но мы, публикаторы, собрали Тревожный совет. Говорили им: вы играете с огнем. Предупреждали: вы работаете против всех нас, против Юниверсума. И тогда нас выгнали – впервые за все былое Башни.

Женщина достала платок и приложила к уголкам глаз. Плакала ли она по-настоящему? Я уверен, что да – к чему ей было разыгрывать что-то передо мной? Кто я ей был? Просто случайный человек. Но она рассказывала мне все, словно спешила, словно боялась опоздать. Мужчина суетился в дальнем углу комнаты – ругался, видимо, что-то искал.

– И ладно бы они создали свою регальку, какой-нибудь «Большой укус», и забавлялись ею. Но нет, они ничего не способны создать: и не хотят, и не могут! А все потому, что понимают: жизни в этом не будет. Мы им не дадим жизни.

Оторвавшись от своего поиска, Коктебель повернулся к нам.

– Ты самое важное скажи. На последней Регализации все стало понятно. Вся девятина – представляешь, вся! – состояла из зомби. Публикаторы взорвались, регалисты и публиканты передрались между собой, но скандал уже не получилось замять – это как пожар, охвативший собою все. Зомби было не остановить, они торжествовали. А мы смотрели на них со стороны и понимали: это конец.

– А еще мы увидели, как они все ненавидят друг друга. Скинуть никого не получалось, и в итоге после драки вниз полетело сразу несколько человек, совсем не причастных к Тонкому списку. Ассенизаторная платформа уже прошла, и… В общем, это кошмар какой-то. Люди полетели прямо вниз, сюда, в Планиверсум. Ошметки собирали по всему уровню. А Верховный совет регалистов демонстративно покинул зал. Но нам кажется – они просто поняли, что натворили.

– Да они уносили ноги! – воскликнул Коктебель.

– Кажется, к следующей Регализации Верховный совет претерпит серьезные изменения. – Я даже не знал, смешно это или нет. Но Массандра неожиданно улыбнулась, и это было как-то совсем тепло, по-домашнему. –   Нет, вот как раз этого не произойдет. Зомби могут сделать это, но не станут. Потому что у них есть одна, но очень большая проблема – они ненавидят друг друга. Они готовы выгрызать регалии и публикации – выгрызать с кровью и мясом, но только для самих себя. Объединиться они не способны.

– Это, конечно, нам на руку, – согласился Коктебель.

– И еще нам на руку то, что, несмотря на ограниченность и зацикленность их сознания на единственной теме, они понимают, что если перекусать и обратить в бегство всех регалистов и занять их места в Верховном совете, то решения такого обновленного совета даже в глазах других зомби не будут легализовывать их. То же и с нами, публикаторами. Они давно бы нас уничтожили, но, заняв наши места, они не смогут подключать к Юниверсуму самих себя. А потому мы им нужны как последний механизм – который их запустит. Их задача – подмять нас под себя, свести к функции. И, откровенно говоря, именно в этой их слабости наша последняя надежда. Хотя они вряд ли понимают, что есть сила, что есть слабость. Они просто напирают, давят – то есть делают единственное, к чему пригодны.

– Но так их не победить, – сказал я.

– Да, верно, – отозвался Коктебель. – Для нас это не открытие. Мы можем только продержаться – так долго, как это получится.

Я пролистывал «Старую Башню» и думал: как это все странно. Для чего это все, для кого? В руках Алушты я не видел «Старой Башни» и на полках ее не встречал, и на столах отпросов тоже мне не встретился никто, кого бы можно было заподозрить в чтении писчих журналов. Меня подмывало спросить своих собеседников: куда девается журнал, среди кого и где его распространяют. Но, когда у людей беда, заводить разговор о другой беде было неправильно – мои недалекие научили меня так не делать. И сколько бы я ни жил в Башне, вряд ли уже отучусь.