Георгий Панкратов – Севастополист (страница 64)

В разговор снова вступил Коктебель.

– То же и их рецензии, и книжки, в которых они публикуют сами себя и сами себя восхваляют. Но они не публикаторы, и те, что у них в книжках, не публиканты. Их предел, потолок планиверсума.

Мне нравилось, что он говорил коротко и четко, но на этот раз я не выдержал:

– Послушайте. Вы все это так преподносите, как будто я знаю… все ваши версумы, шмерсумы. Я простой человек, я пришел из Севастополя, я не с вашего уровня, я даже не родился в Башне! Я не имею понятия, что такое ваш планиверсум, где это вообще.

Но, взглянув на лица собеседников, я тут же испытал стыд за свою несдержанность, пожалел о том, что был так резок. Уж не знаю, почему на меня нахлынуло это чувство – может быть, здесь просто полагалось испытывать вину за то, что чего-то не знаешь?

– Извините, – тихо сказал я.

– Ничего, – ответила Массандра. – Вы, кажется, хотели знать, что есть планиверсум. А любому избранному, который пришел из Севастополя и продолжает нести лампу, не остановившись в выборе, очевидно, нужно знать, где он находится в данный момент. Так вот, Фиолент, вы как раз в Планиверсуме.

– Это вряд ли возможно, – я нервно рассмеялся. – Я ничего не пишу, ни в каких «Брютах» не участвую. Но несу лампу и стремлюсь дойти наверх, чтобы прикоснуться к Истине.

– Весь второй уровень – Планиверсум. Многие называют его Притязанием, и в какой-то степени это так, но ведь Притязания должны вести к чему-то, правда? А вот на этот счет есть большие сомнения. Все физическое, материальное, что здесь есть, принадлежит Планиверсуму.

– Выходит, потолок делит уровень на… – предположил я, но женщина не дала договорить.

– Нет, потолок – всего лишь символ двойного разделения. Платформы поднимаются наверх отнюдь не только для Регализаций. Планиверсум существует для всех, а Юниверсум – только для тех, кто придает значение.

– Но если Планиверсум я вижу, то как же тогда выглядит Юниверсум?

– Что ж, этот вопрос назревал давно. Его создает наше присутствие: он рождается и присутствует точечно. Он не в пространстве, он – в личностях, в головах. Регализация – это всего лишь символ. Она обозначает выход из двухмерного пространства, освобождение от него. Стыковку с Юниверсумом производим мы.

– Но подождите, – возразил я. – Гуляя по этому уровню, я не встретил ни одного писчика. Не встретил никого, кто обсуждал бы то же, что и вы. Я нигде не встречал журналов. Зато я видел энтузиазмы, представляете, настоящие унитазы, полные…

– Не будем же об этом, – улыбнулась Массандра. – Все это видео, фильмы, трансляции, инсталляции – все это наш уровень, наш мир. Он и есть Планиверсум. Видите, в чем дело. Не Планиверсум – нижний мир, а Юниверсум – высший. В Планиверсуме есть все, но только писчик может выйти в Юниверсум. Ни видео, ни фото, ни поделки из подручных материалов – ничто не выведет в Юниверсум. Только одно дело – писчее – может с ним состыковать.

– А как же остальные? Им что, хватает Планиверсума? Или они не знают?

– Все они знают, – вздохнул Коктебель. – Но никто не рвется в Юниверсум просто так, ни с чем. Ты понимаешь, в чем вся соль… Юниверсум – это лучшее, что может случиться с писчиком, но для истинного писчика Юниверсум не самоцель. Это Юниверсум прорывается в тебе, ты это чувствуешь, ты поддаешься ему, создаешь рукопись и, ведомый Юниверсумом, идешь ему навстречу. Настоящая стыковка не может быть случайностью: ты попадаешь в Юниверсум, потому что он – в тебе. Никак иначе.

– Как же у вас все непросто, – только и ответил я.

– Когда ты просто пишешь в Планиверсуме – это одно, – подтвердила Массандра. – Ты можешь хоть обвешаться регальками, но Юниверсум в тебе не проснется. А вот когда поймешь, что он проснулся, – тогда собирайся в путь.

– Да, выбирай себе «Башню» – и собирайся, – кивнул Коктебель.

Как только он это сказал, мне пришла в голову неожиданная мысль.

– А кто-нибудь из вас – я имею в виду всех публикаторов – хоть однажды прорывался в Юниверсум?

Массандра встала из-за стола и подошла к маленькому окошку, постояла, прислушалась. Коктебель развернул журнал и читал его, прикурив новую сигарету. Казалось, что мой вопрос так и останется неуместным, долгое молчание опять пробудило во мне чувство странной, необъяснимой вины. О чем мне было беспокоиться? Я лишь спросил то, что меня интересовало. Но, возможно, здесь были темы, которые не стоило поднимать.

– Все же хорошо, что вы не писчик, – сказала женщина строгим тоном. – В первую очередь для вас. Видите ли, мы – публикаторы – служим Юниверсуму. Хотя и назвать нас слугами тоже нельзя, ведь мы не просто наняты им, мы – его часть, пусть и крохотная; многие из тех, кого мы состыковываем с Юниверсумом, играют в нем значительно большие роли, чем мы. Но мы не можем быть вне его, как и не можем претендовать на большее. Он не может прорваться в нас, потому что он – в том числе и мы.

– Но почему вы говорите, что ему служите? Быть может, все наоборот? Быть может, вы подчиняете его себе?

Собеседники посмотрели на меня с укоризной: мол, столько уже наговорил дерзостей, а тебя все равно здесь терпят. Но, признаться, терпел и я. Ведь мне ничего от них не было нужно. Кроме чая – а им я уже напился. Так почему все еще сидел здесь?

– Все, что мы делаем во благо Юниверсума, обеспечено тем, что нам придают значение. С одной стороны Юниверсум, с другой стороны они.

– Только-то и всего?

– Только-то! – не выдержал Коктебель. Он ответил раздраженно, нетерпеливо. – Но это «только-то» нерушимо. Незыблемо. Оно здесь скрепляет все. Правила Юниверсума не могут постоянно меняться, и никто из нас, публикаторов, не станет рассуждать о том, почему они такие, а не какие-нибудь еще. Как не рассуждают в Севастополе, почему город именно такой, почему есть Точка сборки, линии возврата и все прочее? Это верно?

Ему удалось задеть меня – что ж, сам напросился. Не найдя, что ответить, я просто кивнул.

– А я вам скажу так. – Массандра отошла от окна. Похоже, ей стоило некоторых усилий успокоиться и вновь заговорить со мною. – По большому счету, здесь действует только один закон. И он действует на всех: на публикаторов, отпросов, активистов, смотрительниц фильмов, читательниц книг, да хоть кого!

«Смотрительниц фильмов!» Я бы и не подумал о таком. Решил промолчать, лишь посмотрел на нее выразительно.

– Здесь все просто так.

– В смысле? – не понял я.

– Это такой уровень – Планиверсум. Здесь все, что существует, существует просто так, без всяческих причин и целей. И все, что делается, – тоже просто так.

На какое-то мгновение мне даже стало страшно.

– Если вы человек наблюдательный, – сказала Массандра, – то не могли этого не заметить.

– Ну вот мы и дошли до главного. – Коктебель с наслаждением, как мне показалось, захлопнул журнал. – Сменялись поколения, разрасталась Башня, обживался уровень, и мы, публикаторы, исправно работали во благо Юниверсума: распределяли потоки, отсекая тех, кому в нем не найдется места, и создавая резервации – маленькие планиверсумы для тех, кому его попросту не хватало.

– А таких планиверсумов много, – подхватила женщина. – Это избавляло нас от множества пустых и незатейливых публицентов. У них была альтернатива: найди свой и варись в нем, вноси свой вклад в него, снискай там славу и почет. И только те, кто ощущал необходимость дерзнуть и замахнуться на большее, минуя планиверсумы, отправлялись к нам.

– Так в чем же ваша главная проблема? – не выдержал я. – В девочках, заполонивших Планиверсум?

Массандра покачала головой, и вдруг ее очки слетели с носа и упали на груду рукописей. Почувствовав неловкость, она принялась их торопливо надевать, и Коктебель взял слово – пускай и было видно, что он не особо хотел говорить.

– Девочки! Девочки были не проблемой, а решением. По крайней мере, так показалось, после того как они впервые стали регалоидами и решили пустить корни в Планиверсум. Все-таки отблеск их славы перетянул на себя многих публицентов, скажем так, не озаренных подлинным светом Юниверсума. Всем казалось, что так будет долго, хотя и предполагали, что недовольные будут. Мы были уверены, что сможем существовать раздельно: мы – во славу Юниверсума, и они – во славу собственных иллюзий, не претендуя на жизнь. Но никто не мог предположить, что появится другая, непредсказуемая сила. И эта сила не просто захочет отхватить жизнь для себя – как делали все писчики с момента основания Башни – нет, эта сила станет отрицать жизнь как таковую.

– Ей недостаточно будет занять свое место, – тихо добавила Массандра. – Ей нужно заполонить собой все.

Регальный мир

– Мне, наверное, пора.

Я не знал, симпатичны ли мне эти люди – они были непонятны, и была совсем чужда реальность, в которой они живут, – тот самый писчий мир. Того, что они обсуждали, не существовало для меня, и я не мог вместить в свое сознание, осмыслить существование этой их странной реальности. По чесноку, как любили говорить в разгар работ на наших огородах, они были мне безразличны. Мне нравились только сам дом да возможность сидеть в нем и пить чай: я все-таки не удержался от новой чашечки. А еще – сходить в туалет: в маленькой каморке у этих приветливых людей я обнаружил настоящий унитаз, без всякого энтузиазма.