Георгий Панкратов – Севастополист (страница 119)

Но такая забывчивость могла привести к катастрофе. Кучерявый был моим страхом, при виде него мне приходила в голову только одна мысль: спасаться. И, кажется, эта мысль снова пришла. Я проснулся уверенным, что начал понимать, чего от меня ждут. И это мне очень не нравилось.

– Так, значит, ты и здесь, и там? – кричал я. Стремительно выскочив из сада, добежал до лампового поля, минуя застывшие в воздухе гигантские качели. Крым как ни в чем не бывало стоял возле постамента с воронками, на его голове снова был капюшон. Он встретил меня молчанием.

– Я должен занять твое место, да? – продолжал я, хватая его за грудки. – Я должен тебя победить и стать тобой?! Я все понял! Можешь больше не морочить мне голову, Крым! Мне все известно!

Я расхохотался как безумный.

– Ведь ты смотритель Точки сборки? Признавайся – ты?

Кучерявый отстранился от меня и медленно пошел вдоль лампового поля – как он любил делать, чтобы избежать конфликта, тем самым предлагая либо следовать за ним, либо отправляться на все четыре стороны.

– На самом деле все куда сложнее, – донесся до меня голос Крыма. – Но ты можешь называть меня смотрителем, если непременно нужно как-то называть. Видишь ли, для моей деятельности нет специального определения. Я кто-то вроде посредника.

– Между городом и Башней?

– Не совсем. – Крым снова ушел от ответа. – Для этого есть менеджеры, а я…

Он окончательно замялся и замолчал.

– А по-моему, совсем. – Я поравнялся с ним и ускорил шаг: Кучерявый шел очень быстро. – Мне теперь все понятно. Инкерман отказался становиться смотрителем, и вот теперь в твое логово пожаловал новый претендент? Чую, быть смотрителем не так уж и престижно.

Крым пропустил замечание мимо ушей.

– Инкерману это не нужно, – сказал он. – Он был простой парень без лишних заморочек, ему вообще бы не пришла в голову и половина того, что высказываешь мне ты. Ему было скучно все, кроме компании своего любимого друга. Но даже если бы он и хотел занять место смотрителя, то все равно не смог бы это сделать. С теми технологиями, которых много поколений назад достигла Башня, такого места попросту нет.

– И что же это за технологии? – насмешливо спросил я. – Сидит неизвестный городу человек, отшельник, у самой линии возврата и пялится в пустоту – вот и вся технология!

– Смотритель не пялится, как ты говоришь, в пустоту, – недовольно возразил Кучерявый, – а смотрит в город. Он выискивает севастополиста. И огонь его маяка – это огонь для города. Отчасти вы были правы, именуя его Точкой сборки. Это она и есть. Она собирает город в единое поле, и из этой Точки он просматривается целиком. Ничто не спрячется от взгляда смотрителя. Но чего болтать? Скоро ты, Фиолент, все увидишь собственными глазами.

И действительно, обойдя ламповое поле, на сей раз с другой стороны, мы почти дошли до второго гигантского проема. Но, не дойдя до него, я увидел круглую металлическую конструкцию размером с человеческий рост, из которой отходили длинные шипы. «Такую можно пускать с земли в небо», – отчего-то подумал я и удивился собственной мысли.

– Ты можешь заглянуть в капсулу, – предложил Крым. – Ничего страшного не случится. Ты же хочешь знать.

Спорить было сложно – если мне хотелось что-то знать, то раз за разом приходилось пересиливать себя и решаться на что-то пугающее. Без лишних слов я нырнул в дверь и увидел внутри кабину, слегка похожую на те, в которых сидели водители севастопольских троллейбусов, – только, несомненно, более комфортную, полностью обитую приятной ворсистой тканью, с большим удобным креслом посередине. Все было красным, кроме разве что сплошного кругового экрана, расположенного на уровне головы сидящего человека. Никаких рычагов и кнопок я не обнаружил и, фыркнув, подозрительно посмотрел на Крыма: мол, это и есть высокие технологии? Или их называют так просто потому, что все это находится так высоко?

Кучерявый кивнул на кресло, и я немедленно плюхнулся, справедливо предположив, что если и можно здесь ожидать чего-то интересного, то оно непременно появится на экранах. И интересное не заставило себя ждать.

Я увидел город Севастополь – самый настоящий, родной, каким он был, без вкрапления чьей-то фантазии. Не узнать свой родной мир, в котором прошла жизнь и который я знал как свои пять пальцев, было невозможно: все очертания, улицы, мол, дома, набережные, бегущие троллейбусы, спуски в метро – все было таким, каким и должно быть, и находилось на своих местах. Вот только отличие все-таки бросалось в глаза: на экранах весь город был виден в оттенках серого, солнца над ним вовсе не было, а вместо него в небе кружились, закручиваясь в грозные спирали, черные куски рваных облаков. Деревья сильно качались, как в том моем сне, где я стоял у монумента с пятиконечниками. Но главное изменение коснулось огромного и ровного пустыря. Там не было Башни.

Хотя с чего я решил, что именно это изменение – главное? Может быть, просто приятное?

Я обнаружил, что кресло крутится и, поворачиваясь на нем, можно смотреть во все стороны, наблюдая за любым уголком Севастополя. Линия возврата, как я понял из увиденного, приходилась прямо на саму плоскость экрана, поэтому, куда бы я ни глянул, везде простирался город.

– Это проекция в нижний мир, – пояснил Крым, которому не хватило места, и он терпеливо стоял за моей спиной.

– Вот что такое Точка сборки на самом деле? – ошеломленно спросил я.

– Да, – ответил мой спутник. – В самом грубом смысле это просто отверстие, куда можно просунуть голову. Но, как ты видишь, тут даже есть кое-какие удобства.

– А что же с самим маяком, который стоит в городе?

– Он пуст, – пояснил Кучерявый. – Никто там не сидит, никто туда не ходит – там только установлен механизм, который отвечает за виртуальную интеграцию капсулы в соответствующее место самого сооружения. Иными словами, заходя внутрь капсулы, мы как будто переносимся туда. И нас действительно можно увидеть из города, если хорошо присмотреться!

– А зайти? – спросил я. – Заглянуть к нам в гости можно?

– Можно, – улыбнулся Кучерявый. – Но до этого никто не додумается. Вокруг маяка стоит хорошая защита, и сначала нужно разобраться с ней – это тебе не просто пролезть через дырку забора. Которой, разумеется, в нем нет. Если кому и способна прийти в голову подобная идея, то он отправится в Башню прежде, чем она к нему придет.

– Так, значит, и мы можем… – начал я, и сердце учащенно забилось: в нем вспыхнуло пламя надежды, но Крым тут же прикончил его:

– Можно только зайти в капсулу. А выйти из капсулы – только туда, откуда в нее пришел. Ничего не поделаешь, – он развел руками. – Так это работает.

– А почему вы видите город таким? – спросил я упавшим голосом. – Ведь он светлый, красивый!

– Это для удобства. Мы делаем некоторое допущение, понимая, что на самом деле город, разумеется, не такой. Но с точки зрения Башни – опять же, если выразиться условно – это так; цвета будто бы меняются на противоположные. Потому что, когда в человеке что-то горит, это выигрышнее смотрится на сером фоне. Но поверь мне, уж я-то знаю: серый – самый благородный цвет. И счастливы в первую очередь те, в ком нет никаких огней.

– А что же мы, избранные? – спросил я, услышав в собственном голосе отчаяние.

– Мы выбираем вас не для счастья, – спокойно ответил Крым. – Вернее, не для вашего счастья. А для счастья города.

– Но город и так счастлив! – возразил я.

– Потому что работаю я и моя команда.

– Нет никакой твоей команды, – фыркнул я. – Где она вся? Покажи мне хотя бы кого-то!

– Все на заданиях. Здесь-то им что делать? На небесном уровне работа несложная – встречай избранных да объясняй им, что и к чему. Хотя в случае с тобой…

Но я уже не слушал Крыма, а зачарованно глядел в экран.

– Я вижу человека с красным огоньком! Вон, ждет троллейбуса. А вот еще, через две улицы. А с желтым, с желтым вообще полно! Смотри, в соседних дворах! Это что же, все севастополисты?

Кучерявый рассмеялся – но тихо, почти беззвучно.

– Желтый огонек – это не редкость. Особого интереса к ним нет, часто это даже не избранные. Так, что-то теплится в человеке, может, смотрит на небо меньше обычного да дольше спит и купается. Кустиком, может, кто балуется. Хотя эти – уже краснее. Из тех, кто с красным, уже больше избранных – все они идут в Башню. Как правило, Потребление, ну максимум – Притязание. Но, конечно, они не севастополисты.

– Как вы это определяете? – выдохнул я, не отрываясь от экрана.

– Я веду севастополиста с самого начала. Впрочем, как и остальных – только остальных, скажем так, оптом. Большую часть функций на себя берет команда.

Я еще долго смотрел на экран, пока он не погас. Крым недвусмысленно показывал на дверь. Но я еще долго не мог отойти от увиденного.

Во мне снова пробудились переживания – я вспоминал о своих друзьях и с горечью думал, что не увижу их больше. Интересно, какими цветами горели мы? И наверняка ведь в этом мрачном измерении Севастополя есть те, кто горит такими же, но они все равно другие, они все равно не мы, и, как бы ни был похож цвет, они не заменят друзей. А для Башни они лишь поток, распределяемый по ячейкам. Все отлаженно, просто – вот чем гордится Крым. Но это лишь только до тех пор, пока не вспоминаешь о друзьях. А как вспомнишь – становится горько.