Георгий Панкратов – Севастополист (страница 118)

– А это так? – воскликнул я.

– Поди знай, – хитро улыбнулся Крым. – В мире все на чем-то работает. Но сама эта мысль рождала в тебе жажду знать, желание выяснить, а это давало тебе самому энергию, чтобы идти дальше. Здесь нет ничего, что не имело бы смысла и не служило бы главным целям. Смею заверить тебя, Башня действительно идеальный, отлично отлаженный, превосходно работающий механизм.

Его глаза блестели, будто те же виноградины. Он явно был доволен и собой, и тем, что говорил, и тем, как в целом обстояли дела в Башне. Признаться, и я был рад – оказаться причастным к такой Башне и исполнить в ней свою миссию было куда приятнее, чем в непонятном сумбурном мире, где бы отсутствовали порядок и смысл. Но меня все еще не отпускала обида.

– Как ты мог, с этими Полутрупачами? Ты постоянно мне гадил, но это – совсем уж мелко!

Кучерявый вскинул руки.

– Не бывает мелочей в таком серьезном деле! – возмутился он. – Скажешь тоже, гадил! И потом – отчего поминать к месту и не к месту мою работу? Не только я занимался ею. У меня были союзники! Ну, например, взять твою же Фе. На уровне Созерцания для отбора лампы лучше всего подходит коварство, Былое не даст соврать, и без участия женщины в таких вопросах просто не обойтись! Вот я и завербовал ее и, надо сказать, многому научил. Без нее мы бы не справились, Фиолент!

Эти слова заставили подскочить – я резко оттолкнулся от спинки и спрыгнул на пол; скамья закачалась вместе с Кучерявым, и снова ослепительно засияли гроздья. Фе работала на Кучерявого! Она обманывала меня, а я велся, я слушал ее, шел за ней, я, наконец, полюбил ее. Но все, что она делала, – она делала для этого Крыма, следуя его указаниям, она действовала в его интересах!

Было очень больно, и только теперь, когда приключение кончилось, я могу говорить об этом спокойно. Но там, возле качелей, в компании человека, которого я так долго считал врагом, мне стало настолько плохо, что не нашлось бы слов, чтобы описать это.

Но Крым не стал утешать меня – и поступил правильно. Он только слез со скамьи и медленно отправился дальше, за постамент с качелями, в совсем уж непроглядную мглу, ближе к сырым камням, оставляя мне выбор: идти за ним или…

Было ли это «или»?

– Девушка действовала примерно так же, как и все мы, – невозмутимо продолжал Крым. – Она убеждала нашего Фиолента в том, что ему грозит опасность, а потом выручала. Ты чувствовал ее поддержку, в тебе росла уверенность. Благодаря ей ты становился лучше. Опасности, исходившие от меня, которые ты не мог преодолеть сам, помогала преодолеть она. Все это было нужно для того, чтобы помогать тебе идти, но ты даже не знал ничего – для тебя Феодосия просто была подругой. Но в Созерцании она сыграла другую роль: тебе слишком понравилось там, и, если бы не уговоры Фе, ты вряд ли бы оттуда выбрался.

– Но она уговаривала меня остаться с нею, а не идти наверх! – недоуменно воскликнул я, догоняя Крыма.

– Именно, – согласился тот. – Фе действительно не знала, что выше Созерцания, но она и не желала это знать. Ее задача была убеждать тебя в том, что там нет ничего хорошего, чтобы ты воспротивился этому и решил все узнать сам.

– Умно, – усмехнулся я. – Но как тебе удалось ее завербовать? Она ведь тоже была избранной, она выбрала свою лампу так же, как и все мы. И вполне могла донести ее!

– Она ничего не могла донести, – махнул рукой Кучерявый. – Фе была «спящей», как у нас теперь некоторые говорят. В ее задачу входило просто бродить по Башне, как все остальные, а в нужный момент «просыпаться» и подключаться к работе. Ее лампа даже не была настоящей, она выбрала ее из копий. Ты, конечно, понимаешь почему – это лампа, форма которой в точности повторяла твою. Говорят, некоторые люди так доверчивы и неосмотрительны, что им часто кажется, будто среди вариантов, которые предлагает жизнь, они выбирают любовь. Но на деле, сами не понимая этого, выбирают ерунду, какую-нибудь безделушку вроде фальшивой лампы. А когда они по-настоящему выбирают любовь, то даже и не догадываются об этом. Но тем и прекрасны люди из вашего мира, из Севастополя. Они естественны и просты. А псевдолампа твоей Феодосии имела еще одну важную функцию: от нее-то девушка и получала информацию – все то, что ей нужно знать и делать. Разумеется, все это происходило, когда тебя не было рядом.

– Хватит! – не своим голосом воскликнул я. – Она любила меня по-настоящему! Это невозможно сымитировать, это нельзя получить от лампы!

– Никакой любви не предполагалось, – отозвался Крым и неожиданно продолжил: – Любовь, как и вообще жизнь, – она осталась внизу, в городе. А в Башне разве можно жить? Башня – для другого. Фе это понимала. Она знала, что продуман каждый шаг, и лучшее, что можно предпринять, – это сделать его точно так, как он продуман. Помнишь человека, который меня сбил, когда я догонял тебя у лифта? Ведь это тоже Фе. Ты слишком медленно бежал, а мне нельзя было поймать тебя, мне нужно было только напугать, зародить в тебе мысль о преследовании.

Я хотел ответить, но картина, что возникла передо мной в тот момент, лишила всех слов. Крым дотронулся до черной скалы, и внезапно в лицо мне ударил свет. Я увидел, что Кучерявый держал толстую черную ткань, что закрывала вход в маленькую пещерку, спрятанную в скале.

– Тебе пора отдыхать, – сказал мой спутник. – Я не буду говорить тебе много. Это все сложно, понимаю. А что-то тебе предстоит понять самому. Для этого и нужно одиночество. Не бойся, мы встретимся в нужный момент.

Я шагнул за занавес и увидел светлый ламповый сад. Посреди него было небольшое углубление, наполненное чистой голубой водой, по краям которого лежал светло-бежевый мелкий песок, в него были вкопаны лавочки и мягкие стулья. Их накрывали тени все тех же деревьев с электрическими листьями, но они давали столько света, что я чувствовал себя как будто на природе, да и свет их был другим – не привычно холодным, проливающимся в тусклых коридорах, а будто бы ярким, солнечным. Здесь не было комнат или других выходов – по крайней мере, я их не видел. Вокруг были все те же пещерные стены, сходившиеся надо мною в низкий купол.

– Располагайся, – коротко сказал Крым, но я тут же крикнул ему, не давая уйти:

– Ты врешь мне! Зачем все эти слова о помощи? Ты делал все, чтобы я не дошел! Фе не могла быть с тобой! Не могла желать моей смерти! Даже потери лампы она не стала бы мне желать! Вы…

Кучерявый посмотрел на меня с укоризной, развернулся и хотел выйти, но в последний момент передумал.

– Мы не можем постоянно обсуждать одно и то же, – твердо сказал он. – Мы испытывали и провоцировали тебя, справедливо ожидая, что ты раскроешься. И ты не подвел нас. Так не подведи и теперь.

– Да уж, вы постарались, – зло бросил я.

– Кое-где мы перестарались, – с сожалением ответил Крым. – Одно отклонение действительно произошло. Чувства этой Фе и в самом деле вышли из-под нашего контроля. Из-под контроля Башни в целом.

– И что же, вы угрожали ей?

И тогда Крым впервые посмотрел на меня с раздражением. Я бы мог сказать, и с презрением, но это мне, похоже, только показалось. Тем не менее я порядочно вывел его из себя.

– Она знала, что твое место – здесь, – коротко ответил он. – И совладала сама.

Занавеска плотно прилегла к проему, в котором скрылся Крым, и это движение отрезало от меня окончательно и Феодосию. Что оставалось в моей жизни от нее? Воспоминания. Разговоры о ней. Загадки? Их теперь не было. У меня и у самого не оставалось больше прошлого.

Но что у меня оставалось?

Истина

– Я видел тебя еще в Севастополе. Ведь ты смотритель Точки сборки?

Внезапное озарение посетило меня во сне – я вспомнил, где видел лицо Кучерявого. Перед тем как уснуть, на последней границе, отделявшей явь ото сна, я вдруг увидел прямо возле воды маяк. Он словно вырос из-под земли, а в ламповом саду вернее было сказать – из песка. Я вскочил, забыв о сне, но понял: померещилось. Никакого маяка в этом идиллическом местечке, конечно, и быть не могло: так проступали в реальность мои страхи, догадки и воспоминания.

Уже во сне я будто пережил вновь те чувства, что испытывали мы, крутясь у Точки сборки – пройдя к ней по мокрому молу, подплыв ли на лодочке – и все стараясь заглянуть за забор в надежде увидеть там самого загадочного человека города – смотрителя. Мы всматривались издали – с горок, с высокого Левого берега, отплывали на расстояния, чтобы заметить, мелькнет ли чье-нибудь лицо в проеме на вершине маяка.

И лицо мелькало. Но с нашей бурной фантазией, помноженной на ограниченную, почти что нулевую видимость, мы могли разглядеть в нем кого угодно – наших недалеких, водителей троллейбусов, продавцов из магазинов – да что там говорить, даже друг друга в шутку подозревали: мол, каждый из нашей компании периодически становился смотрителем Точки сборки. А может быть, мы никого и не видели, просто казалось – очень хотелось казаться, – что его лицо мелькало перед нами. Так было веселее, интереснее, таинственнее.

Но с Кучерявым вышло иначе. Уснув на песке у воды, под мягким светом ламповых деревьев, я увидел его лицо. Оно появилось там, куда я полжизни всматривался – на вершине Точки сборки, за длинным стеклом. Кучерявый смотрел на меня и не торопился исчезать, будто выжидал, каким будет мое следующее действие? И я немедленно вспомнил, ужаснувшись этому воспоминанию, что точно видел это лицо, когда смотрел на маяк, и ни один севастополец не был на него похож. Но я забыл – и даже встретив этого Крыма в Башне, ни разу не задумался о том, что уже видел его прежде и при каких обстоятельствах видел.