Георгий Панкратов – Севастополист (страница 108)

Я перевел взгляд на экран – там было одно предложение, уместившееся в строку:

«Чтобы видеть упущенную возможность».

Полутрупачи

Что мне удалось узнать?

Кроме того, что стекло сплошное и нигде не имеет ни входов, ни выходов. Как ни старайся, перебраться на ту сторону, где находился Инкерман, не получилось бы. Конечно, я еще не раз возвращался к стеклу – это было единственным возможным местом встречи с другом. Хотя мы с таким же успехом могли переписываться по вотзефаку из своих комнат, мне хотелось приходить сюда, чтобы его увидеть. Что предпринять дальше – я не знал, вначале предстояло хорошенько перетряхнуть все свои представления о месте, где мы оба находились.

Итак, мы пребывали в Полутрупачах, и это был уровень – спальное село. Никаких оснований не верить Инкерману у меня не было, к тому же я все видел своими глазами: если что-то мне здесь и встречалось, так только одни бесконечные комнаты – территории сна, который все равно не приходил. Но, возможно, последнее обстоятельство было только моей проблемой.

Инкерман рассказал главное: стекло делило два отсека Полутрупачей не просто так, а четко на тех, кто сдал лампу, выбрав, и тех, кто ее не сдал. Это обстоятельство, а вовсе не заселение ближе к чему-то, и объясняло тот странный факт, что в моей части людей практически не было, а в его все комнаты были забиты, и открытая дверь в свободную комнату считалась редкостью.

Подниматься выше мало кто отваживался, и это было объяснимо – представить, что могло там находиться, если даже этот, четвертый, уровень настолько плох, было способно не всякое воображение. Ну, разве что пол, потолок и стены во всю ширину и в любые стороны. Стоило ли думать, что такая перспектива могла кого-нибудь привлечь? А после блуждания в Полутрупачах она казалась вполне реальной.

Конечно, можно было взглянуть на все это иначе. Может быть, люди именно к такому и стремились – и вот достигли наивысшего. Им так понравилось в этих комнатах, на этих диванах и без воды, что они побежали сдавать лампу. Сложно было понять, каким соображением руководствовался Инкерман, но он уже был на другой стороне. Это означало, что есть лишь один способ воссоединиться с ним. В любой момент я мог им воспользоваться – справа от огненной двери начинался коридор для тех, кто выбрал Полутрупачи.

Зачем же людей разделять, если по обе стороны стекла одно и то же? Эта загадка оказалась не из трудных – ее легко расколоть, как орешек, зная человеческую природу. Так мне объяснил Инкер. Те, кто сделали выбор, и те, кто еще не решились, не должны были мешать друг другу. Ведь лишившийся возможности что-то изменить и тот, кто ею пока обладает, определенно не уживутся вместе. Я не стал с этим спорить: уверен, что мир, который мог быть так устроен – предположим на миг, что такое возможно, – долго бы не протянул. В Севастополе каждый мог изменить что хотел – для себя лично или своих недалеких; но город был таким, что не возникало необходимости его менять. Тех же, кто все-таки стремился к переменам ради перемен, ожидала Башня.

В который раз я ел хлеб и котлеты, и даже порой – безо всякого графика – перепадал борщ, но вся эта домашняя еда больше не радовала. Мысль, что так будет постоянно, независимо от того, оставлю ли я лампу или просто буду продолжать свои дурацкие шатания по коридорам – эта мысль заполняла собой все сознание, не оставляя пространства для остальных.

И, наконец, я думал о еще одной детали, которую поведал Инкерман. Она-то и казалась самой страшной. Те, кто поднялся выше, но не смог по каким-то причинам – не хватило смелости, сил – выполнить свою миссию, возвращались назад. Но не в Севастополь, нет. В Полутрупачи.

После этих слов Инкера все окончательно встало на свои места. Конечно, те, кто возвратился, не должны были общаться с неопределившимися – это ясно и идиоту. Ну а разделять их с теми, кто сдал лампу и кому все равно ничего не светит, не было никакого смысла.

«У этого отсека есть название», – написал Инкерман, когда мы в очередной раз стояли друг напротив друга возле стеклянной стены.

«Не удивил, – огрызнулся я. – Видно, нам уже вовсе не о чем говорить, если после десятка встреч ты выдаешь этот протухший факт как откровение?»

Инкерман не шевельнулся, сохраняя странное спокойствие. Только пальцы его работали, набирая новое сообщение.

«Полутрупачи – это слово дикое, ветхое. В Планиверсуме такое в моде, ты знаешь не хуже меня».

«Ну и?» – Я уставился на него через стекло.

«На самом деле это село Пребывания».

«Вот как», – я понимающе кивнул.

«И знаешь, в чем его смысл? Какое знание он дает нам, избранным? – продолжил Инкер. Я заметил, что он окончательно изменился: казалось, его ничто не может вывести из равновесия; он выглядел не просто спокойным – он выглядел равнодушным. – Такое, что единственная жизнь, нормальная для человека, подходящая ему, – она внизу, вне Башни. В Севастополе».

То ли мне показалось, то ли в его глазах что-то сверкнуло. Какие-то искорки сумасшествия.

«Вот был же парень», – с грустью думал я. Я не особо понимал его порой, но любил всем своим сердцем с тех самых пор, как помнил себя и его, а ведь это одна пора. Без особых талантов, ума – впрочем, как и я сам, наверное. У Инкермана удивительно получалось скитаться по Башне и не пропускать ничего в себя, он будто бы скользил по ней, лавировал. Все, что меня задевало, а наших подруг и вовсе сражало наповал, не оставляло в нем, казалось, и следа. Когда мы встречались, я наблюдал за ним, и мое мнение менялось – от уровня к уровню, от встречи к встрече. Я стал больше понимать его, но – как бы мне ни хотелось избавиться от этой черствой мысли – все меньше любить.

Таким оказался путь Инкермана в Башне – путем равнодушия.

За всеми этими мыслями я так и не нашел, что ему ответить. Но на экране уже возникла новая строка.

«Знаешь что? – написал Инкерман. – А я ведь был наверху! Я вернулся».

Я посмотрел на него с сомнением, но Инкер выдержал взгляд.

«Ты рехнулся, – наконец написал я. – Мы общаемся по вотзефаку, а если б ты был наверху…»

Палец случайно нажал на отправку, и сообщение улетело Инкеру. Но едва я хотел продолжить, как тут же выскочил ответ.

– Невероятно, – прошептал я. – Как ты это делаешь?

«Я поднялся наверх, не сдавая лампу, – объяснял Инкерман. – И я не шел по коридору, а попал сюда прямиком сверху».

«И ты хочешь сказать, что у тебя не забрали лампу и отпустили сюда?! Мол, заходи еще, коль пожелаешь? Или подари соседям по селу? Так?»

Я и сам не особо верил в то, что писал. Но все же было интересно, что он мне ответит, как сумеет выпутаться.

«Я не оставлял им лампу! Я не оставил эту долбаную лампу! Я бросил ее в пропасть».

На сей раз я долго и пристально всматривался в него через стекло. Каждая буква сообщения прямо кричала, выдавая истерику, нерв. Но человек напротив меня был спокоен, почти неподвижен. И даже не думал смотреть на меня – только в экран.

«В какую пропасть?» – только и смог спросить я.

«Посмотри, – ответил Инкер. – Ты уже был у двери. Загляни в нее».

Я бросил на него сердитый взгляд, но в самом деле отправился смотреть. Так или иначе, это было лучше болтовни – попытка разобраться самому.

Вотзефак завибрировал, только когда я прошел через всю площадь, нырнул в знакомый коридор и дошагал до «полыхающей» двери.

«Социальный лифт на Пребывание был последним в Башне, – написал мне Инкер. – Дальше лифты не ходят».

Сперва я подумал, что это дурацкая шутка, затем – что повод поймать его на вранье: ведь как он побывал выше, если нет лифта? А потом меня осенило.

«Это как с троллейбусом-«восьмеркой», помнишь? – прочитал я на экране. – Вроде маршрут есть, а вроде и нет. Доберется только тот, кто сильно хочет. И так же сильно верит».

Я не рискнул открыть дверь, к тому же побаивался, что сделать это можно лишь однажды. Мне хотелось услышать какие-нибудь звуки из-за двери, подтверждавшие, что там есть жизнь, – ведь если там горит костер, он хотя бы должен трещать. Было понятно одно: там нет социального лифта, потому что ни один лифт не поедет, если он объят пламенем. А мне нужен был лифт. Мне нужно было выбираться отсюда.

Стоит ли говорить, что мне по-прежнему не удавалось спать? Я лежал и смотрел в потолок, изучая трещины, и думал о том, что мне предстоит выяснить, наверное, самый важный вопрос. Его нельзя было задать по вотзефаку. Я должен быть увидеть Инкера – без этого не смог бы понять.

И когда мы встретились в следующий раз, я не стал думать о предисловиях – и сходу задал вопрос, который передумал отправлять тогда, стоя у огненной двери.

«Что там?»

Вопрос был осторожным – на самом деле в моей голове роились, будто пчелы, множество «как», «почему» да «зачем», но я решил не выпускать их до поры всех сразу. Мне не нужно было жалить Инкермана, мне хотелось его раскусить.

Хотя вряд ли эта осторожность передалась буквам.

«Только огненные острова».

«Ты это серьезно?»

Вместо ответа Инкер за стеклом кивнул. Маленькие острова были в Левом море – мы обходили их на лодках или добирались на спор вплавь. Представить огненный остров мне было довольно трудно: огонь всегда был чем-то домашним, уютным – на нем готовилась пища, он согревал дом, в конце концов, просто радовал глаз, когда мы собирались во дворе или на пустыре. Его всегда было немного – ровно столько, сколько нужно для тепла и настроения. Но теперь же речь шла об островах из огня или – еще того хуже – островах в огненном море. Кому и зачем могло потребоваться столько огня?