Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 81)

При снижении корабля отказали электроприборы, прекратилась радиосвязь, работал лишь авиагоризонт. На высоте 1200 метров АН-24 вышел из облачности в район четвертого разворота и пошел на посадочный курс. Пилот вздохнул.

Начали выпуск шасси, но автоматический выпуск отказал — самолет был обесточен. Это предвидел бортмеханик Григорий Левтеров. Он открыл люк в пассажирском салоне и за считанные секунды до посадки выпустил шасси аварийным способом.

Еще несколько напряженных мгновений — и машина коснулась земли. Гвинджия вдруг почувствовал страшную физическую слабость. Сели плавно, легко, словно на воду. Едва закончилась эвакуация пассажиров с аварийного самолета, как десятки рук подхватили командира корабля и стали подбрасывать в воздух. Возгласы «ура» потрясли летное поле. Членов экипажа обнимали, целовали, засыпали цветами. Тут же в аэропорту кто-то принес сувенирную пластинку с выгравированными золотом словами: «От благодарных пассажиров командиру корабля АН-24 Гвинджия Харитону Чхутовичу и всему экипажу за благополучную посадку в аэропорту Сочи». А через несколько дней нарочный доставил Харитону в Сухуми макет его самолета с надписью: «Командиру корабля Харитону Гвинджия за проявленные мужество и находчивость от Генерального конструктора О. К. Антонова».

Мужественный поступок Харитона Гвинджия воодушевил весь летный состав Сухумского объединенного авиаотряда Грузинского управления гражданской авиации. В адрес экипажа беспрерывно шли поздравительные письма и телеграммы пассажиров, авиаторов.

Но, как бывает в таких случаях, чрезвычайное происшествие в воздухе вызвало и различное толкование. Некоторые считали, что Харитон Гвинджия должен был избрать третий вариант, то есть посадить машину, не выключая двигателей. Высказывались и другие соображения. После благополучной посадки самолета провидцем мог стать каждый.

Конечно, легко рассуждать и примерять на земле разные варианты спасения аварийного самолета в воздухе. Но попробуй теоретизировать на высоте шести тысяч метров за штурвалом в окутанной едким дымом кабине, когда на твоей ответственности пятьдесят с лишним жизней, когда световая и звуковая сигнализация властно зовут тебя действовать немедленно и решительно, а на размышление отведены секунды?!

Автор этих строк решил обратиться к Генеральному конструктору и к опытным пилотам с просьбой прокомментировать этот удивительный случай в небе над Черным морем.

Родион Таркил, летчик, бывший командир Сухумского объединенного авиаотряда:

— Эпизод, о котором идет речь, уникальный, беспрецедентный в нашей практике. Срабатывания пожарной сигнализации сразу на две мотогондолы и обе плоскости никогда не было. Здесь все зависело от находчивости и мастерства командира. Менее опытный пилот упал бы в море.

Виктор Грошев, командир корабля АН-24:

— В подобной обстановке я поступил бы точно так, как Харитон Гвинджия. На высоте шести тысяч метров ждать появления открытого огня равносильно катастрофе. В сложных для данной ситуации метеорологических условиях при обесточенном самолете командир повел тяжелую машину, словно это был легкокрылый планер.

Владимир Ельсуков, пилот, заместитель командира эскадрильи:

— Я участвовал в работе комиссии по расследованию этого летного происшествия. Весь полет от старта до вынужденной посадки отличался поразительной четкостью. В аварийной обстановке Харитон Гвинджия проявил хладнокровие и мужество. В его приказаниях, записанных на пленку, нет и тени растерянности, паники. Он предусмотрел все — от проникновенных слов, обращенных экипажем к пассажирам салона и успокоивших их, до вызова аварийных служб к посадочной полосе. Сказалась военная выучка, он действовал, как в бою.

Дмитрий Осия, бывший заместитель командира объединенного авиаотряда по движению:

— Я старый военный летчик, летал и дрался с врагом на многих типах самолетов, бывал в разных ситуациях. Но одно дело — рисковать своей жизнью, другое — жизнью пассажиров и экипажа. Независимо от причин, из-за которых в пилотской кабине появился густой дым, командир принял верное решение, взял на себя всю полноту ответственности. Его подвиг видели сотни людей: работники служб аэропорта в Адлере, вертолетчики, пассажиры, находившиеся на летном поле в момент посадки. Он проявил твердость характера, летное мастерство, поднял репутацию самолета АН-24, еще раз доказал его замечательные планерные качества.

Резо Коява, пилот, командир летного отряда:

— Командир корабля действовал на свой страх и риск, но пошел на риск сознательно, со знанием дела, выбрав наиболее безопасный для пассажиров вариант. Не каждый из нас, опытных пилотов, смог бы так виртуозно спланировать, сохранить машину без единой царапины. Мягкая посадка и выпуск шасси в аварийной обстановке стоили экипажу огромного напряжения сил и воли.

Николай Антоников, пилот, командир корабля АН-24:

— Свыше десяти лет я знаю Харитона Гвинджия, учился с ним в летном военном училище. Скромный, принципиальный товарищ, надежный и добрый друг. Его отличают точность, обязательность, знание техники и умение работать с людьми. Он с честью вышел из Сурового испытания.

И, наконец, ответ на мой вопрос Генерального конструктора О. К. Антонова:

— Единственным правильным решением было то, которое принял Харитон Гвинджия, то есть зафлюгировать (выключить) винты двигателей и идти на посадку. Что это решение принято обоснованно, свидетельствует мастерски выполненная им посадка с применением всех мер предосторожности. Считал и считаю, что тов. Гвинджия и весь остальной экипаж заслуживают самой высокой похвалы. Народ должен знать своих героев…

Все, кто был знаком с Олегом Константиновичем Антоновым, знают, что он не был щедр на похвалы. Тем более ценно признание подвига скромного абхазского летчика в устах прославленного конструктора.

— В памяти многих жителей нашей республики, — сказали мне в Абхазском обкоме КП Грузии, — сохранились воспоминания о героическом поступке экипажа самолета АН-24 под командованием пилота Валерия Томашвили, обезоружившего в воздухе трех бандитов и благополучно совершившего вынужденную посадку в Поти, бессмертном подвиге сухумской бортпроводницы Нади Курченко. И вот теперь Харитон Гвинджия…

После опубликования этого очерка в «Известиях» в редакцию поступило много писем читателей с выражением признательности Харитону Гвинджия и его экипажу за проявленные хладнокровие и мужество в чрезвычайных обстоятельствах в воздухе.

Вот что написал старший диспетчер аэропорта города Кирова Борис Бачерников:

«Я, бывший летчик-истребитель, участник Великой Отечественной войны, а затем инструктор и пилот гражданской авиации, воспитавший многие десятки военных и гражданских летчиков, склоняю свою седую голову перед подвигом Харитона Гвинджия и его славного экипажа. Желаю им чистого неба и долгих лет жизни! Так держать, ребята!»

Письмо рабочих Кировоградского завода тракторных гидроагрегатов:

«Мы восхищены мужественными действиями экипажа АН-24. Считаем, что командир и экипаж заслуживают высокой награды…»

Из Казани:

«Передайте сердечное спасибо и наш низкий поклон отцу и матери Харитона Гвинджия, воспитавшим такого мужественного сына! На такие поступки способны только советские люди. Супруги Матвеевы».

От Харитона Гвинджия я получил радостную весть. За свой подвиг и трудовые успехи он награжден орденом Трудового Красного Знамени, летает пилотом на самолете ТУ-134.

Сухуми — Сочи.

ЕГО БЕССМЕРТИЕ

Большим людям всегда свойственны скромность и простота. Таким был и Самед Вургун. Помню, как-то в весенний день 1953 года — тогда страна готовилась к выборам в Верховный Совет СССР — я получил от своей редакции в Москве задание написать очерк о Самеде Вургуне, кандидате в депутаты от избирателей Кубинского округа Азербайджанской ССР.

Я позвонил поэту на квартиру — он жил тогда на улице Фиолетова в Баку — и спросил, когда могу увидеться с ним.

— Приходите хоть сейчас, — ответил он, — мы, азербайджанцы, всегда рады гостям.

Уже стемнело, когда я постучал в рабочий кабинет поэта. Он сидел у отрытого окна, подставляя свое лицо теплому ветру, дувшему с моря.

— Как красив Баку вечером, не правда ли? — сказал он, вставая. — Огни Баку всегда меня волнуют. Где бы я ни был — в Москве, Берлине или Лондоне, я всегда думаю о родном городе, всегда вижу перед собой мерцающие огоньки стальных буровых в море.

Мы пили крепкий чай, и Самед Вургун долго рассказывал об Азербайджане, о богатой и нелегкой истории своего народа, о прошлом Баку. Потом он вспомнил родной городок Казах, свою юность, первую любовь, первые стихи и первые студенческие годы, вспоминал встречи с Есениным, Маяковским, Горьким, Алексеем Толстым… Я беседовал с Самедом впервые, но мне казалось, что знаю его многие годы. Его мудрость, мягкость сразу завоевывали сердце собеседника.

Узнав о цели моего прихода, он вначале рассердился:

— Зачем писать обо мне очерк? Я сижу в кабинете, надо мною дождь не каплет, ничего героического я не сотворил. Вы бы лучше написали о наших морских нефтяниках, которые побеждают стихию, бурят сверхглубокие скважины. Или о колхозниках Касум-Исмайлова, выращивающих изумительный хлопок. А разве мало героев среди чабанов горных эйлагов, что в снежную бурю спасают от гибели колхозные отары овец? Если уж хотите написать о представителе интеллигенции, я назову вам замечательного ученого-химика профессора Мамедалиева.