Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 24)
Много лет спустя я разыскал в Брянске жену Павла Фандющенкова Раису Ивановну. Уже после суда она узнала от узников, томившихся с ее мужем в одной камере, что план побега был вполне обнадеживающим. Через верных людей Павел Васильевич тайно сумел склонить своего бывшего личного шофера, чтобы последний при перевозке осужденных через Воронов Лог пустил машину под откос, рассчитывая, что в создавшейся «аварийной» ситуации арестованные разбегутся и скроются в лесу. Однако в кабину водителя посадили двух гестаповцев с пистолетами наготове. Поэтому-то шофер и не смог имитировать аварию, и осужденных без помех доставили в Комаричи.
Позже знакомая учительница Бубнова, которая тоже содержалась в тюрьме по подозрению в связях с партизанами, передала Раисе Ивановне Фандющенковой часы, перочинный нож и другие мелочи, полученные от ее мужа. Он просил подарить их на память сыну Виталию.
«В первых числах ноября я отправилась в Локоть, чтобы узнать о судьбе Кости и его товарищей. В тюрьму меня не пустили, и я бродила вдоль ограды. Часовой гнал меня прочь, но, когда он отвернулся и пошел в обход, я приблизилась к месту, откуда можно было хорошо видеть здание тюрьмы. Неожиданно в одном из окон мелькнули изможденные лица Кости Никишина и Павла Фандющенкова. Оба узнали меня. Едва часовой пошел по второму кругу вдоль ограды, как из-за решетки камеры к моим ногам упал какой-то комок. Я незаметно подняла его и поспешила к своей запряженной повозке. В пути, размяв пальцами твердую лепешку ячменного хлеба, нашла записку. В ней была одна фраза:
«Передай нашим, пусть встретят на пути между Логом и Комаричами». Но было уже слишком поздно что-либо предпринять для их спасения».
Итак, до последней минуты незымаевцы жили надеждой на освобождение и продолжение борьбы. Но эти надежды рухнули.
Фашистский военно-полевой суд был назначен на 7 ноября 1942 года. Гитлеровцы и их наймиты не случайно избрали этот день. Они надеялись, что расправа над патриотами в такой большой советский праздник породит смятение и страх в народе, неверие в победу и погасит дух сопротивления гитлеровским захватчикам. В зал суда не были допущены ни публика, ни защита.
Вот строки из «приговора»:
«…Судебным следствием, по материалу предварительного следствия, установлено, что все перечисленные лица обвиняются в шпионаже в пользу партизан, в совершении диверсионных актов: поджоги, закладка мин и т. п., в убийстве представителей новой власти и мирных жителей[7], в сборе денежных средств и продовольствия, а также вооружения и боеприпасов для партизанских отрядов.
Кроме указанных действий все они сами лично состояли в партизанских отрядах и имели с последними самую тесную связь. Фандющенков Павел, будучи начальником штаба двух батальонов, занялся подпольной организацией, знакомится с доктором Незымаевым Павлом Гавриловичем, созывает предварительное совещание 27 октября 1942 года в Комаричской больнице, на котором присутствовали Фандющенков, Незымаев, Егоров, Никишин, Семенцов, Стефановский, Енюков, Арсенов, Драгунов и Суконцев Михаил. Не этом совещании разрабатывали план действий, то есть связаться с партизанами и сдать им все милицейские войска.
Для этой цели назначают Стефанского и Семенцова, которых отправляют в лес для установления связи с партизанами и выработки плана совместных действий. Для этой же цели Незымаев снабжает их продуктами питания, а Егоров везет их до села Быхова на лошади… После этого Фандющенков и Незымаев дают соответствующие указания группе прибегнуть к индивидуальному террору, то есть убить командира полка г-на Мозалева В. И. и начальника отдела юстиции Локотского округа г-на Тиминского В. В., а затем уже и комбрига г-на Каминского Б. В. и тем самым облегчить задачу занятия поселка Комаричи и ряда других населенных пунктов.
Из всего видно, что обвиняемые открыто выступали против новой власти и ее представителей, а поэтому, в силу вышеизложенного и материалов предварительного следствия, руководствуясь ст. 45 II—11, суд приговорил:
1. Фандющенкова Павла Васильевича
2. Незымаева Павла Гавриловича
3. Стефановского Ивана Ивановича
4. Арсенова Степана Трофимовича
5. Драгунова Степана Михайловича
6. Семенцова Михаила Матвеевича
7. Егорова Семена Егоровича
8. Никишина Константина Петровича подвергнуть высшей мере наказания — через повешение…
Все имущество приговоренных, как движимое, так и недвижимое, в чем бы оно ни заключалось, конфисковать в пользу государства. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
После вынесения приговора обвиняемым связали руки проволокой, уложили в кузов грузовика лицом вниз и повезли вначале в помещение комаричской почты. Там мародеры-конвоиры содрали с них одежду, обувь, шапки, нарядили в отрепья и лапти и повели к площади у бывшего здания райкома партии и райисполкома.
— …Незымаев, на выход!
— Фандющенков, Арсенов, Драгунов, Егоров, Никишин, Семенцов, Стефановский!..
— Шнель, шнель! — подталкивали арестованных прикладами автоматов эсэсовцы-конвоиры.
На главной площади в Комаричах — виселица. Восемь петель…
В середине помоста, под перекладиной, с гордо поднятой головой стоит широкоплечий, лобастый, светловолосый человек, известный всей округе. Взгляд его устремлен поверх конвоиров и палачей, туда, где собрался народ:
— Товарищи, граждане! Красная Армия близка! Громите фашистских мерзавцев! Уничтожайте предателей! Смерть немецким оккупантам!
Через несколько минут все было кончено. Угрюмая толпа медленно растекалась по заснеженным улицам. Над поселком низко висели черные тучи, валил густой мокрый снег. Яростно шумел осенний ветер, раскачивая и сталкивая тела казненных. Казалось, сама природа восстала против злодейской расправы над сыновьями земли брянской. Это было 8 ноября, на второй год войны.
После казни патриотов на стене камеры смертников была обнаружена надпись, нацарапанная гвоздем:
ВОЗМЕЗДИЕ
«Напрасно фашисты тешили себя мыслью, что организация уничтожена. Оставшиеся в живых подпольщики, изменив пароли и явки, укрылись вначале в деревнях, но держали связь друг с другом и партизанами. Прежде всего была усилена разведка на железнодорожном узле и на дорогах. Ее вели Петр Тикунов и Володя Максаков. Тогда на станции Комаричи под парами еще стоял фашистский бронепоезд, который курсировал в сторону Брянска и Льгова. Петр Тикунов и его товарищи то и дело подбрасывали в буксы песок, сковывали движение бронепоезда на боевых маршрутах. Мы знали о передвижении всех эшелонов и автоколонн противника».
В тот период гитлеровцы, проиграв битву за Сталинград, которая внесла решающий вклад в достижение коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны и всей второй мировой войны, готовились к летнему наступлению на Курской дуге. Связь с лесом становилась все более стабильной. «Перевалочный пункт» в Бочарове работал с полной нагрузкой и раскрыт не был.
«…С Павлом Незымаевым я познакомилась на эвакопункте при Комаричском райвоенкомате. Я была студенткой Калининского пединститута и с наступлением войны приехала на родину в село Лубошево в ожидании назначения на практику в начальную школу. Фашисты ворвались в райцентр ночью в канун первого октября 1941 года. В больнице на руках Павла Гавриловича оставалось до пятидесяти тяжело раненных советских солдат и командиров. Медперсонал эвакуировался. Остались одна старая фельдшерица и молодая медсестра Анна Борисова. Они буквально падали с ног от усталости. И вдруг я получаю записку от Павла Гавриловича:
«Валя, если у тебя сохранилось комсомольское сердце, ты придешь мне на помощь, я задыхаюсь один. Ранеными и больными забита вся больница».
Так, в силу обстоятельств, я приобрела новую профессию — стала подсобной медсестрой.
В часы моего дежурства я часто видела, как в кабинете главного врача появляются люди из окрестных деревень Пигарево, Бочарово, Угревище, Асовица… Их визиты были краткими. Однажды я обратила внимание, что к Незымаеву вошел сосед моих родителей по Лубошево, бывший заведующий сельским магазином. Я была поражена, так как знала, что он поступил писарем в полицейский участок. Вслед за ним меня пригласил в кабинет Павел.
«Валя, тебе знаком этот человек?» — спросил он. «Да, — ответила я, — когда-то он был большим другом и добрым соседом нашей семьи. А теперь, — я в смущении запнулась… — Странно все это». «Ты права, Валя, в наши дни много странного и страшного, — сказал Павел. — Доверяя тебе, скажу: это наш человек и поступил в полицию не из своих убеждений. Так надо. Скоро наступит время, когда, возможно, ты будешь тайно работать вместе с ним в Лубошеве. Там уже наметилась группа надежных людей. Надеюсь, ты поняла, о чем идет речь?» — В то время мы уже знали из сообщений советского радио о подвиге под Москвой Зои Космодемьянской, и я искренне и без страха ответила: «Поняла, Павел Гаврилович, все поняла!..»
Никогда не забуду день 27 октября 1942 года. Погода выдалась теплой, солнечной. Ожидалось какое-то совещание, но люди собирались по одному не в кабинете главного врача, а в подвале завхоза Енюкова. Незымаев велел мне выйти за ограду больницы и в случае какой-нибудь опасности вернуться и постучать два раза легонько в стену. Из прибывших я хорошо знала в лицо лишь щеголеватых стройных полицейских офицеров Фандющенкова и Никишина, которые и раньше часто наведывались к доктору. Совещание продолжалось часа два с половиной. Люди расходились через сады и огороды. Проходя мимо меня, Никишин на ходу бросил: «Держись, Валя! Если умирать будем, то гордо и стоя!»