Георгий Осипов – Что там, за линией фронта? (страница 14)

Семенцов Михаил Матвеевич, 1914 года рождения, уроженец поселка Радищевский Лубошевского сельсовета. Бывший младший командир Красной Армии. Отец его, Матвей Леонтьевич, был известный в губернии организатор первой сельской коммуны и председатель одного из первых колхозов в области. Накануне фашистского вторжения ему поручено было сопровождать на восток большую партию рогатого скота. Старик сумел сохранить все стадо. В семье Семенцовых было тринадцать детей. Четверо старших сыновей — командиры Красной Армии. Михаил, демобилизованный еще до войны, возвратился домой, работал механиком на спиртзаводе. Однажды случилось так, что, втянутый на деревенской свадьбе в пьяную драку, он был осужден за хулиганство. Факт судимости при Советской власти посчитали заслугой и определили командиром взвода в полицию. Там он связался с Фандющенковым, который посвятил его в свои планы. Михаил четко выполнял задания Павла Васильевича.

Егоров Семен Егорович, 1918 года рождения, уроженец деревни Чернево Комаричского района. Бывший командир взвода, младший лейтенант, окруженец. Отец Семена не пользовался уважением земляков, уклонялся от работы в колхозе, шабашничал на стороне. При немцах был назначен старостой. Это угнетало сына.

Встретившись с Семеном, Павел Фандющенков напомнил ему о том, что «сын за отца не отвечает», и предложил использовать факт службы отца у оккупантов для «добровольного» вступления в полицейский полк, с тем чтобы, помня о своем звании бывшего красного командира, служить освобождению Родины. В дальнейшем Семен Егоров стал командиром полевой роты и, пользуясь доверием полицейских властей, скрытно принимал участие во всех акциях военной секции подпольщиков.

Так организационно оформлялось спаянное дисциплиной молодежное подполье в Комаричах.

С помощью военной секции руководители подполья переправляли в лес оружие и боеприпасы, продовольствие и медикаменты, так как партизаны имели лишь то, что добывали в боях. Пропуска и удостоверения личности, получаемые через военную секцию подполья, служили для легализации патриотов из числа военнопленных и «больных», скрываемых в больнице якобы в связи с инфекционными заболеваниями.

По заданию Фандющенкова оружейный мастер при гарнизоне Петр Калинкин и бригадир слесарей полицейского автогаража Степан Драгунов под предлогом нехватки запасных частей затягивали ремонт пушек, минометов, автомашин, укрывали от интендантов незаприходованные автоматы, пулеметы, мотоциклы. Часть обозов с продовольствием, снаряженных Михаилом Семенцовым и Костей Никишиным для гарнизона, бесследно исчезала, о чем составлялись фиктивные акты. В одних случаях обозы «захватывались» неизвестными лицами, в других «проваливались» в проруби или застревали в глубоких снегах. Объяснить пропажу обозов с продуктами, изъятыми у населения, было вначале нетрудно: в окрестных лесах и селах начали бесчинствовать лжепартизанские отряды, сформированные абвером и гестапо для выявления подлинных борцов. Эти банды занимались грабежом и мародерством. Перед ними стояла задача — скомпрометировать советских патриотов, ведущих борьбу с захватчиками, совершать диверсии и террор против вожаков партизанского движения, подпольных райкомов партии и групп сельской самообороны.

Еще в самом начале своей «карьеры», создавая для немцев «образцовое» отделение, которое было размещено в бывшей средней школе, главный врач преследовал далеко идущие цели. Оккупационные власти, грабя население, неплохо снабжали своих больных и раненых. Продовольствие из местных запасов и медикаменты со всей Европы поступали в больницу беспрерывно. Значительная часть продуктов незаметно изымалась из рациона, чтобы накормить советских воинов, скрываемых незымаевцами, а также помочь вдовам и сиротам. Медикаменты и перевязочные материалы переправлялись тайными тропами в лес — для партизан это была огромная помощь. Отвечали за подготовку и сокрытие от взора немецких медиков лекарств и перевязочных средств фельдшерица Анна Алексеевна Борисова, муж которой сражался на фронте, и студентка Валентина Маржукова, исполнявшая в больнице обязанности медсестры. Они всегда находились на посту, сигнализировали о появлении подозрительных лиц. Обе были вежливы с представителями оккупационных властей, находились вне подозрений и выполняли множество других поручений главного врача.

ЗАГАДОЧНЫЕ ЗАПИСКИ

Однажды к доктору Незымаеву обратилась за медицинской помощью молодая женщина по имени Анисья. Павел не знал ее фамилии, но помнил по школе в селе Радогощь, где она училась в младших классах. Женщина попросила навестить ее захворавшую мать. Когда врач приехал в родное село с визитом к больной и вошел в избу, Анисья неожиданно достала из-за иконы бумажный треугольник и подала его Павлу Гавриловичу. Вскрыв конверт, врач увидел, что на листе типографским шрифтом напечатано: «Присяга партизан Орловщины». Павел молча вчитывался в текст:

«Я, гражданин великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину…

Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму…»[4]

К тексту приколота записка, написанная от руки крупными печатными буквами:

«Полезные сведения вы можете получать ориентировочно раз в десять дней в Радогощенском лесу. Третья просека. Воронка от бомбы справа от седьмой березы. Условие: облаву не устраивать, именем не интересоваться. За информацией направлять только одного связного без оружия и охраны, желательно женщину».

— Кто передал тебе эту листовку? — спросил Павел Гаврилович. — Зачем взяла? Хочешь в полицию угодить или в гестапо?!

Анисья испуганно встрепенулась.

— В воскресный день на рассвете, когда патрули еще не протрезвились от ночной пьянки, я пошла в лес за хворостом, — волнуясь, объяснила она. — Неожиданно за стволом дерева увидела незнакомого человека выше среднего роста, с лица приветливого, в сапогах и телогрейке, без автомата. У него на шее я приметила красные ожоги и шрам. Хотела бежать, но он окликнул меня. Расспросил, кто я, откуда. Потом стал выяснять, кого я знаю в Комаричах в больнице. Я сказала: «Доктора Незымаева, училась с ним в детстве в Радогощи». «И что за человек?» — поинтересовался он. «Его многие знают. Добрый, сердечный. Лечит больных из Комаричей и соседних деревень, — ответила я. — И полицейских тоже. Немцы его даже повысили — назначили главным врачом». А он в ответ: «Сделай милость, передай ему письмо». На прощание он помог мне взвалить на плечи вязанку хвороста, дал кусок сала и краюху хлеба. Вот и все, — закончила молодая женщина.

— Наверное, ты ему приглянулась, — смягчаясь, сказал доктор. — Однако, если не хочешь беды, никому ни слова о своей встрече в лесу. Поняла?

— Поняла, — ответила Анисья и зарделась.

Невеселые мысли одолевали Павла, когда он вернулся в больницу. Кто этот аноним? Враг, провокатор или тайный доброжелатель, друг? То, что он не от партизан, это ясно. Иначе присягу не вручил бы случайному встречному. Если это провокатор из абвера или гестапо, значит, его в чем-то подозревают и проверяют.

— Подлинность присяги сомнения не вызывает, — сказал Енюков, внимательно вглядываясь в документ. — Да и секрета в нем никакого нет. Любой партизан, попавший в бою в плен или схваченный полицаем, мог иметь такой текст. Несомненно, этот неизвестный ищет связь с подпольем. Правда, записка странная: уж очень доброжелательная. В дальнейшем посмотрим, что за сведения этот аноним подкинет нам из леса. С листовки снимем копию. Присяга хорошая, патриотическая. Пусть и участники нашей организации поклянутся в верности Родине и ненависти к оккупантам. А подлинник передашь при встрече шефу отделения абвера Гринбауму. Скажешь, что кто-то подбросил в больницу. Это вызовет к тебе еще большее доверие.

На том и порешили.

Погруженные в дела и заботы незымаевцы не замечали, как бежит время. Ночные явки, тайное слушание московского радио, подготовка диверсий требовали нервного напряжения. Ежеминутное хождение по краю пропасти взывало к бдительности, тщательной маскировке, проверке каждого шага. Тишина больничных палат и кабинета доктора Незымаева отзывалась грозным эхом далеко за стенами больницы. То близ станции Комаричи подорвалась на мине грузовая машина с карателями, то на окраине села Радогощь, у кромки Брянского леса, разгромлен обоз противника с продовольствием. Мощный взрыв потряс артиллерийский склад в пойме реки Неруссы. В деревне Шарово неизвестные забросали гранатами караульное помещение, убив двенадцать фашистских солдат и нескольких полицейских. Сигналы о диверсиях поступали с железнодорожного узла, с полустанков и разъездов, из ближних и дальних деревень.

Профессия врача, имевшего к тому же разрешение на свободное перемещение, помогала контактам с самыми разными людьми. Нередко, покидая на время кабинет главного врача, Павел Гаврилович, прихватив медицинский саквояж, усаживался в двуколку и отправлялся с визитами к больным. «Температура высокая, вирусный грипп», — говорил он больному, моя руки. «Типичная малярия, чревата осложнением, режим постельный», — объяснял другим. «А у вас, милейший, явные признаки сыпного тифа», — ставил диагноз третьему пациенту, строго поглядывая на вытянутые лица его родственников. Днем его «пациенты», охая и ахая, лежали на печи, а ночью, когда все спали, украдкой выходили из своих изб, закладывали на дорогах мины, забрасывали бутылками с горючей смесью полицейские посты, расклеивали листовки, вели визуальную разведку у лесных кордонов.