Георгий Николаев – Академик Г.А. Николаев. Среди людей живущий (страница 41)
В 1957 году мы поехали с мамой и Мордвинцевыми в Трускавец. Это была последняя наша совместная поездка. Мы гуляли по парку. Проделали путь более 300 км, проехав на машине через Карпаты, побывали в Ужгороде.
В 1958 году, 2 мая, произошло событие, ставшее для нас трагическим. Мама странно заболела. Сначала у нее появились пастозность, т. е. одутловатость лица, сердечная аритмия, стал грубеть голос, появились боли в суставах, глухота. Она слегла в постель.
Лето 1958 года было для нас трудным, часто бывали врачи. Объясняли такое состояние спазмами мозговых сосудов. Мама жаловалась на «шапку» на голове. В начале сентября вернулись в Москву. Положение все ухудшалось. Она уже была прочно прикована к постели. Врачи не делали никаких благоприятных прогнозов.
Числа 10 сентября произошло непостижимое. Проснувшись утром, мама сказала: «Ну, довольно я болела, теперь буду поправляться». Через три дня она уже в состоянии была сидеть на кровати, через шесть — вставать и через двенадцать — ходила по комнате. Пройдя, она откладывала спичку, и так с каждым днем добавляла по спичке. Она брала бамбуковую палку, которую называла другом, и по рецепту нашего врача Анны Алексеевны Румянцевой старалась ходить по комнате в ритме «10 минут ходить, 20 минут сидеть». Сидела она, конечно, не 20 минут, а больше, но разве дело в этом?!
Ее воля позволила победить болезнь. Через два месяца она делала три круга пешком вокруг Пионерских прудов.
Конечно, полностью она не поправилась: перестала выезжать в город, одна больше не ходила, на дачу выезжала только на машине. Жизнь стала несколько более замкнутой.
Часто свои философские взгляды выражала следующим образом:
«Прежде всего выполняй свой долг. Что нужно делать, то я буду делать. Если надо принимать лекарства, буду их принимать».
«Своей волей ты добьешься всего. Нет слова «не могу», а есть слово «не хочу».
«Если хочешь жить сам, не мешай жить другим и старайся делать так, чтобы людям вокруг тебя было хорошо».
«Если ты не знаешь, как поступить, спроси свою совесть, она тебе подскажет».
«Жизнью пользуется живущий, никогда не стой на месте, иди в ногу с жизнью».
«Помни, что люди приходят и уходят, а мы с тобой остаемся».
«В жизни я больше всего люблю детей и цветы, и особенно маленьких детей».
Мама очень переживала за меня. Она говорила: «Подумай, что будет со мной, если тебя не станет. Будь очень и очень осторожен». Мама очень боялась, чтобы со мной не произошло несчастья, в особенности при уличных катастрофах.
Как удивительно хорошо сочетались в ней ум, воля и чувство, которое она так щедро дарила людям.
Все, что делала мама, она делала хорошо. Она была медицинской сестрой — врачи не могли нахвалиться. Она была учительницей — дети не находили лучшего педагога. Она выполняла у сына иногда обязанности секретаря — лучшего было не найти. Она вышивала шедевры, рисовала по мебели и фарфору как художник; мы знали ее как «доктора кулинарных наук». Она была психологом, мы звали ее «доктором душ человеческих».
Мы не признавали родственников по крови, а ценили родственные души, и они всегда находились около нас. За многие годы друзья менялись, но истинные оставались до конца дней.
Однажды мама сказала мне: «Ты все свариваешь мосты, фермы, а ты сделал бы что-нибудь для человека. Уже научились сшивать артерии, научились сваривать их». Сваривать артерии я не стал, но ее слова пробудили во мне мысль о сварке костей, которую я осуществил позднее. Она была гуманистом в самом прямом смысле этого слова.
В период 1959-1966 годов мамино здоровье все время изменялось по синусоиде. Ей стало заметно хуже в 1964 году. Левая рука оказалась полупарализованной. Но она мужественно лечилась и вылечила себя в значительной мере волевыми методами. Она заставляла себя брать в руки разные предметы и твердила: «Бери крепко, держи твердо». И что же — спустя год рука начала действовать достаточно удовлетворительно.
Зимой она немного гуляла, когда было не холодно, читала, принимала друзей, но никуда не выезжала сама. Летом мы всегда находились на даче. Только в 1959 году на 12 дней я ездил в Бельгию, в 1965-м — на 5 дней в Австрию и в 1966 году на 4 дня в Париж. Два-три раза в течение года на один день я выезжал в Киев.
Все реже у нас собирались ребятишки и все в меньшем количестве. Они маму утомляли. «Мои ребята» приходили часто, но ненадолго. Задерживаться на полтора-два часа им разрешалось только по праздникам.
В театрах я почти не бываю, да я их никогда и не любил. В гости не хожу. Так как я убежденный враг алкоголя, на банкетах тоже не бываю. Кстати, в этом вопросе у меня есть молодые последователи, — это богатыри-боксеры Леша и Ваня Киселевы.
1966 год. Однажды в воскресенье в Жаворонках маме стало очень плохо, она покрылась холодным потом. Мы применили домашние средства лечения, через два дня она оправилась. Врачи сказали, что ничего страшного не было, по-видимому, спазмы сосудов.
Говоря о маме, я не хочу употреблять избитое выражение «Человек с большой буквы», но душа ее была соткана из какого-то особого эфира. Она отзывалась на чувства и страдания других людей. В ней была какая-то особая жизнеутверждающая сила, она все понимала, видела все насквозь и умела направлять. Она привлекала людей к себе, очень любила помогать всем и каждому. Ее советы были дальновидными.
Ведь человек часто чувствует в другом силу, а в маме люди чувствовали силу воли, человечность и разум. Своей волей она воспитывала себя, духовно руководила поступками своего сына и многих-многих других духовных детей и внучат.
Когда однажды я попросил что-нибудь сказать перед микрофоном, она сказала: «Но людям я не делал зла, И потому мои дела Немного пользы вам узнать, А душу можно ль рассказать?» (М.Ю. Лермонтов).
Она всегда жила, повинуясь чувству долга, была и нежна и строга одновременно, была предельно простой, находила общий язык со всеми, но обладала мудростью и сохранила ее до последних дней своей жизни.
Итак, долг всей ее светлой жизни выполнен, но силы исчерпаны. Мама по-прежнему сохраняет свое душевное отношение к людям, любит людей и люди отвечают ей тем же.
Невольно вспоминаются слова Жуковского: «Внимая гласу надежды, нас зовущей, не слышим мы шагов беды грядущей». А беда подкралась совершенно неожиданно.
6 декабря в 2 часа дня раздается звонок. Мой секретарь Ольга Владимировна говорит: «Звонит Поля из квартиры. С мамой не совсем хорошо». Врач нашей поликлиники Анна Алексеевна и я — оба на месте. Мы выехали, в 2 часа 20 минут были дома. Мы в квартире, той самой, которую мама так любит. Когда мы жили в Жаворонках, то в последние годы начинался разговор, когда же наконец мы поедем домой. Как в «Трех сестрах»: «В Москву, в Москву».
Поля немного растеряна, мама лежит на своей кровати, на ковре. Она бледна и неразговорчива.
Румянцева пробует пульс и начинает суетиться — необходимо сделать вливание кордиамина. Меня это озадачивает. Но Анна Алексеевна настаивает. Позднее она созналась, что мы «чуть не опоздали», но реакция сказалась хорошая, и Анна Алексеевна надеется на благополучный исход.
У меня билет на вечер во Дворец съездов, но я остаюсь с мамой. Рекомендуют оставить при маме на ночь медсестру, Лидию Михайловну Муравьеву (Сонечку).
Меня тоже это несколько удивило, у нас Марья Николаевна Жукова, наш общий друг, но охотно подчиняюсь этому предложению. Вечером 6-го приходит врач из поликлиники научных работников. На основе рассказа врача Казариной бросает фразу: «Это инфаркт». Безапелляционность подействовала на меня неприятно, но я обеспокоился.
Надвигается ночь, мама спит спокойно. Мы с Сонечкой спать не ложимся.
7-го декабря утром я иду на Всесоюзную конференцию по сварке в строительстве и делаю доклад в течение часа о научно-исследовательских работах. Все проходит хорошо.
Анна Алексеевна с утра у нас. Сонечка отдыхает. Марья Николаевна дежурит. Возвращаюсь в 12 часов дня. В 3 часа дня у нас доктор Казарина и консультант Анатолий Захарович Гуревич. Он дает ряд советов, как надо питаться. На мой вопрос, следует ли мне брать отпуск, отвечает: «Об этом можно подумать позднее». Это меня успокаивает, и я еду на вечер МВТУ, посвященный 25-летию битвы за Москву. Выступаю и спешу скорей домой. Дома все спокойно. Сонечка на месте. В 10 часов 20 минут я прилег.
8 декабря в 00 часов 45 минут меня будит Сонечка со словами: «Вас зовет Евгения Владимировна». Бегу. Мама меня не зовет. Она тяжело дышит, вырываются хрипы. Начинается кровавая рвота. Я понимаю, почему в течение некоторого времени она не могла проглотить даже столовую ложку чая. По-видимому, в желудке произошел разрыв сосудов. Время тянется медленно.
Уколы кордиамина — каждые 2 часа.
4 часа утра — приезжает скорая помощь. Врачи с трудом входят в дом, так как входная дверь была закрыта. «Все, что делает ваша сестра, все правильно, продолжайте вливания». Давление падает. До болезни оно было 150/100. 6 декабря оно упало до 110/70, а сейчас 90/60. Еще вечером нам сообщили, что кардиограмма показала разрыв сердечной перегородки. Это трудный случай инфаркта сердца.