Георгий Николаев – Академик Г.А. Николаев. Среди людей живущий (страница 43)

Лекции по вариационному исчислению я слушал вместе с Л.И. Седовым и Л.С. Понтрягиным, ныне академиками.

Понтрягин поражал всех — совершенно слепой, он следил за лекциями, слово за словом понимал абсолютно все лучше, чем мы, зрячие, и проявлял нервозность лишь в моменты, когда профессор записывал на доске молча. Иногда поправлял профессора.

Экзамены мы сдавали легко. Система обучения была не курсовая, а предметная. Предмет изучен — можно идти на экзамен. Профессор принимает студентов, а также и экзамены по средам с 16 до 18 часов. Сдавать экзамены можно в любой последовательности. Снисхождений на экзаменах не проявляли. «Приходите через неделю». И так до бесконечности. Никогда никто не беспокоился, каков отсев, и не ставил в упрек преподавателю постановку большого количества «неудов».

Если по усмотрению деканата в течение семестра студентом было сдано малое количество экзаменов и зачетов, то студента вызывали для объяснения в учебный отдел. Но такие случаи бывали очень редки, так как, во-первых, учились в большей мере за совесть, а не за страх, а во-вторых, путаница в делах на факультетах была превеликая и выудить нерадивого студента было трудно.

Если дисциплину курировали несколько профессоров, то сдавать экзамен можно было любому из них.

Спайка студентов на физмате была в тот период почти только на учебной основе. Мы считались студентами-дневниками, то есть с отрывом от производства. Но лекции читались в вечернее время, а днем значительная часть студентов где-то работала.

Роль комсомольских и профсоюзных организаций была значительно более слабой, нежели в настоящее время. Да и процент студентов, членов комсомола и профсоюза, был много ниже.

Физмат 1925-1928 годов не представлял арены бурной общественной деятельности. В этом отношении он резко отличался от других факультетов университета (гуманитарных наук, юридического и т. д.) и от технических вузов.

Студенты физмата работали много, воспитывали из себя будущих теоретиков, не случайно так велик процент научных сотрудников, профессоров и академиков среди выпускников тех лет.

Стипендиями пользовались немногие, общежитиями также. Периферийная комсомольская молодежь не тяготела к физмату.

Поступить на физмат в 1925 году было, конечно, далеко не так легко, как в 1921 году, но все же конкурс был существенно ниже, нежели в технические и медицинские вузы.

Я в целом сохранил хорошее впечатление о методах преподавания, в том числе семинарских занятиях в университете. Много позднее воплотил их у себя на кафедре сварочного производства МВТУ и всеми силами стремился внедрить их во всех научных школах МВТУ.

Но обозревая обучение в МГУ в критическом аспекте, не могу не остановиться на одном существенном, с моей точки зрения, недостатке. Изучались главным образом идеи дисциплины, а приложить эти идеи к конкретным задачам студенты МГУ были не в состоянии. В этом отношении образование в МГУ существенно отличалось от МВТУ, где каждый вопрос должен быть освещен с доведением решения «до числа».

Математики и механики МГУ часто удовлетворялись выводом: с принципиальных позиций задачу можно считать решенной, а дорабатывать все остальную черновую часть должен кто-либо другой. Но закончить курс МГУ я рекомендую каждому инженеру, кто посвящает себя работе в области научных исследований.

Московский институт путей сообщения

Масса ребят 16-20 лет в косоворотках, красноармейских рубашках, в сапогах, чувяках в числе 400 человек были приняты в МИИТ в 1921 году. Среди них около 40 % — с рабочего факультета. В дальнейшем этот набор прославился наиболее высоким процентом профессоров и руководящих работников в промышленности.

Принимали учиться на основе экзаменов, которые проводились абсолютно объективно, никаких подстраховок не знали. Конкурс носил классовый характер, но не был жестким. Меня приняли без экзаменов как обучавшегося в МГУ и сдавшего там 8 экзаменов по высшей математике и физике.

С первого дня обучения нас по-настоящему загрузили работой. Главной трудностью было выполнение заданий по строительному искусству, геодезии, так как никаких методических пособий не существовало. Задание записывалось в 6-8 строчках, а о том, что нужно представить преподавателю, ясного понимания не было. Искали трафареты у старшекурсников, но работу выполняли честно, сами, перерисовок не делали.

Первокурсников пугали экзаменом по строительной механике, главным образом на втором, а частично и на третьем курсе. «Понять строительную механику трудно, а не поймешь ее, не будешь инженером».

Благодаря восьми сданным в МГУ экзаменам частично выскочил за рамки первого курса и стал слушать со вторым лекции по самой страшной для студентов науке — строительной механике. Мне повезло, так как в этом году курс читал профессор Павел Аполлонович Велихов. Он также состоял профессором в МВТУ им. Н.Э. Баумана.

По влиянию на студентов я бы сравнил П.А. Велихова с Н.Н. Лузиным: В МГУ была Лузитания, в МИИТе — велиховцы. Много позднее окончившие МИИТ спешили спросить друг друга: «Велиховец или нет?».

П.А. Велихов называл себя инженером-философом, и это наименование вполне оправдывал. Он был влюблен в собственные лекции, читал их мастерски, хотя в соответствии со своим темпераментом несколько поспешно. Его определение, которое он выговаривал, грассируя: «Веёвочно-стежневой многоугольник есть модель мгновенно авновесного и идеально экономного сооужения», звучит, как и многие другие его изречения, в умах по настоящий день.

Много оригинального было у него в изложении предмета: «Теория шести строк», «Основная теорема» и многое другое. Мы выполняли 7 тяжелых по объему заданий, по существу включающих весь курс. Павел Аполлонович требовал понимания физической сущности явлений и сумел этого добиться у своих учеников.

Семинаров у П.А. Велихова не было, но связь студентов с ним на упражнениях, которые вел он сам, была крепкая. Верно, что упражнения кроме него вели и другие преподаватели, среди которых были М.М. Филоненко-Бородич и А.М. Мануйлов, но мне посчастливилось учиться у П.А. Велихова не только на лекциях, но и на упражнениях.

В отличие от несколько абстрактных требований к материалу в МГУ, здесь требовалось доводить все «до числа» и проводить черновую работу до полной реализации решения задачи.

Постигая строительную механику, а в МИИТе она включала и курс сопротивления материалов, я стал другими глазами смотреть на мир. Не только в каждой конструкции, но и в лесных массивах, в человеческих особях я находил мысленно нагружения, «игру сил», распределение напряжений и оценивал прочность. Воистину строительная механика создавала особую инженерно-философскую область знаний. Сидя в вагоне, перемещаясь по мосту, ощущая ветер, — я везде ощущал нагрузку, усилия, напряжение, возможность разрушения. П.А. Велихов был первым, кто заложил у студентов инженерное восприятие окружающего мира.

Вторую часть курса строительной механики читал профессор Иван Петрович Прокофьев, тоже крупный педагог, инженер, также профессор МВТУ, с несколько большим уклоном в практику. Его книга «Изготовление, сборка и установка мостов» сама говорит за себя. И.П. Прокофьев дополнил своим курсом П.А. Велихова, но основы давались последним.

Павел Аполлонович был не только теоретиком, он был специалистом по расчету прочности мостов и председателем мостовой комиссии НКПС. В разговорах для того времени был неосторожен. Вернувшись из командировки во Францию, рассказывал о своем выступлении на собрании в Париже: «Приветствую вашу прекрасную страну от лица нашей обширной страны». И добавил: «По-другому приветствовать не мог, так как наша страна большая, но все еще глупая».

Я встречался с ним после окончания МИИТа. Он интересовался моими работами в области колебаний мостов. Но близки мы никогда не были. В 1930 году он был репрессирован, потом реабилитирован, но слишком поздно. С его сыном я учился на одном курсе, а внук Евгений Павлович Велихов в настоящее время вице-президент АН СССР, работаю под его общим руководством по лазерной технике.

П.А. Велихов выпустил книгу по строительной механике. Свое предисловие закончил словами: «В добрый путь, моя книга». Оригинальный, талантливый педагог, инженер, ученый, философ. Не случайно я перечислил эти качества в этой последовательности.

Иван Петрович Прокофьев — студенты называли его «Ванька Каин» — был строг, менее доступен, чем П.А. Велихов. Вместо «слава Богу» изрекал «слава тебе, тетереву», очевидно, подчеркивая свое отчуждение от пережитков религиозных высказываний. Его книги по строительной механике — объемные, со значительным числом опечаток, но с немалым внесением в них творческих элементов.

Аспирантами он руководил в основном не в МИИТе, а в Сельскохозяйственной академии, где также заведовал кафедрой. Был лоялен, уважаем, требователен и принципиален.

Петр Яковлевич Каменцев — скромнейший из профессоров. Чистый педагог-инженер, мягкий вдумчивый человек, увлекался гомеопатией и этим иногда вызывал ироническое отношение к себе. Был безупречен как специалист по строительным конструкциям, по тщательности обработки материала, принципиален, внимателен. Когда этот прекрасный человек скончался, на кладбище пришли проводить его в последний путь лишь 20 человек. Так проходит мирская слава.