Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 63)

Прежде чем закончить мои записки касательно деникинского периода белого движения, я должен сказать о нём ещё два слова. Болезненное состояние человека, только что избежавшего смертельной опасности, как было со мной, конечно, не располагало ни к излишней любознательности, ни к повышенной восприимчивости.

Я был у Нератова последний раз накануне отъезда в виде чуть-чуть лучшем, чем когда пришёл впервые. Я пришёл один, без посторонней помощи, но Нератов, растрогавший меня своим вниманием и заботливостью, успокоился только тогда, когда я рассказал ему, что нахожусь в надёжной компании Бурцева и Дембно-Чайковского, которые довезут меня до Константинополя, а оттуда я вместе с Дембно-Чайковским поеду во Францию. На мой вопрос, что передать Сазонову, Нератов ответил, что, кроме привета, передать ничего не может, всё до такой степени непостоянно и переменчиво, что когда я доберусь до Парижа, то последние новости скажет мне по газетам сам Сазонов. Что касается чаяний Деникина, то он надеется, что удержит теперешнюю линию отхода. Но, сказал Нератов, «это настроения и намерения, а что произойдёт, покажет близкое будущее».

Вопреки своему постоянному официальному оптимизму, на этот раз Нератов не говорил бодрых или просто утешительных слов, он понимал, что я не скоро доберусь до Сазонова, и не такие были времена, чтобы можно было предсказывать события на месяц вперёд. Но не только осторожность руководила Нератовым, он был потрясён неожиданным военным поражением Деникина, в которого ещё несколько месяцев тому назад верил, считая, что тот дойдёт до Москвы. Крушение этих надежд было для него тяжёлым ударом, и он не мог скрыть это от моего взгляда. Я слишком хорошо знал Нератова, чтобы не видеть, в какой депрессии он находится. Моё упорное желание уехать, несмотря на то что я с трудом мог передвигаться, тоже производило на него неприятное впечатление, напоминая о крысе, бегущей с тонущего корабля. Он мне этого не говорил, но это чувствовалось.

Что касается ОСВАГа и прочих правительственных учреждений, то они находились в самом жалком виде. Большая часть ютилась в невозможной обстановке в поездах на вокзале и с трудом перебиралась в город в случайно свободные помещения. Была поразительная разница в условиях жизни начальства и остальных служащих. Но над всем навис близкий ужас появления красных.

Ценность бумажных денег катилась под гору с неимоверной быстротой, что делало жизнь для населения физически невозможной. При таких условиях только лица, имевшие иностранную валюту, чувствовали себя хорошо. Я принадлежал к этим счастливчикам и с каждым днём все больше психологически тяготился своим положением отъезжающего, так как нескрываемая зависть ко мне, уезжающему на таких почётных и материально (по их масштабу) исключительно выгодных условиях, делала моё положение среди остальных членов нашего общежития ОСВАГа весьма тягостным.

Были, конечно, и среди служащих ОСВАГа люди, сумевшие обратить нажитые ими путём самых тёмных махинаций состояния в иностранную валюту. Они, разумеется, тщательно это скрывали. Как я упоминал раньше, на нашем пароходе отъезжала для соединения с Колчаком (фактический нонсенс, о катастрофе Колчака ещё не знали) фантастическая делегация генерала Лебедева с грандиозным «личным» багажом. Вспоминается известное распоряжение Николая I: когда на его вопрос «чей это дом» ему ответили «интенданта», то он распорядился: «Интенданта в тюрьму, а дом в казну». Конечно, с Лебедевым можно было безошибочно поступить по этому рецепту.

Наряду с этим неслыханный наплыв добровольцев-офицеров и чиновников, начальства военного и штатского вызвал неожиданный расцвет всякого рода ресторанов, кабаре и увеселительных учреждений всех сортов. «Норд-Ост» об этой увеселительной горячке судил по разговорам наших осваговцев, которые каждый день посещали новые забавы, выдумываемые людьми в самые трагические минуты политической жизни.

Сам я был настолько утомлён дневными хождениями по пароходным конторам, что, вернувшись в общежитие, в изнеможении ложился на койку и спал по 14 часов в сутки. Мне была ясна бесповоротность совершившегося. Не только инстинкт самосохранения человека, испытавшего тяжкую болезнь, побуждал меня переменить обстановку и покинуть место, которому угрожало занятие победоносной Красной Армией, но и сознание внутреннего бессилия деникинской эпохи, целиком построенной на военной удали горсточки офицерства. Не хватало лишь одного — человека гениальных способностей, не только военных, но и политических. Таким политиком не был Деникин, которого судьба поставила во главе белых, такого политика не было и в его окружении.

А.В. Кривошеин, который вместе с П.Б. Струве был вдохновителем самых реакционных реставраторских решений по аграрному вопросу, именно тогда, в Новороссийске, воскликнул: «Если бы я знал, что произойдёт, всю землю отдал бы крестьянам без вознаграждения, лишь бы не дать победы большевикам!» Это признание было сделано слишком поздно. Итак, нужных людей не было. Но, вспоминая слова Монтескьё, что люди всегда появляются, если этого требуют обстоятельства, приходится заключить, что, следовательно, обстоятельства для появления гениальных политиков не созрели.

Как бы то ни было, отъезжая в морозное утро 4 февраля 1920 г. из Новороссийска под салютный треск пулемёта, я покидал русский берег без всякой веры в ту миссию, которую возложило на меня главное командование вооружённых сил юга России. По странной случайности первым правительственным распоряжением генерала П.Н. Врангеля в Севастополе было распоряжение о роспуске нашей американской делегации.

Так началась новая внешняя политика врангелевского правительства, в проведении которой мне пришлось принимать участие в качестве лица, находившегося на заграничной дипломатической службе в самом близком к Крыму пункте — в Константинополе, откуда я приезжал дипломатическим курьером в Крым и проживал там, получая возможность сопоставить результаты наблюдений на месте с заграничными впечатлениями о внешней политике Врангеля. Впрочем, это уже относится к тому периоду белого движения, который именуется врангелевским.

Врангелевский период

Настоящие записки являются окончанием моих предшествующих записей, озаглавленных «Дипломатическое ведомство и белое движение», и вместе с I частью «Три года службы при царском правительстве» и II частью «Дипломатическая служба при Временном правительстве» завершают исторический обзор деятельности Министерства иностранных дел с 1914 по 1920 г.

Как и в предшествовавшие периоды, автору пришлось быть одновременно и участником, и свидетелем этой деятельности, но именно во врангелевский период ему довелось быть во всех главнейших её центрах — в Константинополе, Париже, Лондоне, Риме, снова в Константинополе, в Севастополе и других частях Крыма. Наконец, в качестве последнего дипломатического курьера, направленного П.Н. Врангелем в Константинополь, автор был очевидцем эвакуации врангелевской армии и в декабре 1920 г. возвратился в Париж, когда с переходом белого движения в эмигрантскую стадию «врангелевская акция» завершилась.

Таким образом, автор этих записок в силу его официального положения сначала в составе делегации главного командования вооружённых сил юга России в Североамериканские Соединённые Штаты, а затем в наших посольствах в Париже, Лондоне и Константинополе имел возможность видеть вблизи все стороны деятельности дипломатического ведомства во врангелевский период, особенно за границей. Благодаря двум курьерским командировкам в Крым — последний раз накануне краха врангелевского правительства — автору пришлось участвовать и в работе центрального управления дипломатического ведомства как под руководством Струве, министра иностранных дел Врангеля, так и его временного заместителя графа Трубецкого.

Это разностороннее участие в 1920 г. в различных областях внешнеполитической деятельности не только помогло собрать весьма ценный материал об указанном времени, но и по многообразию личных отношений раскрыло самому автору всю картину белого движения, осветив теперь и те его стороны, которые были ему неясны в силу того, что в 1917–1919 гг. он не мог бывать за границей. Не желая предвосхищать последующего рассказа и переходя к хронологическому изложению событий, автор счёл, однако, необходимым уже сейчас отметить эту разносторонность своего участия в деятельности дипломатического ведомства. Как будет показано в дальнейшем, сам руководитель внешней политики Врангеля Струве не раз в течение этого времени обращался к автору как к лицу, знакомому с положением вещей в разных центрах Европы, приглашая его участвовать в самых важных совещаниях, касавшихся основных вопросов тогдашней международной политики.

Последняя глава белого движения на территории России развёртывалась перед глазами автора настоящих записок с такой яркостью и полнотой, что это побудило его после возвращения в декабре 1920 г. в Париж и участия в ликвидационных работах оставить в начале 1921 г. дипломатическую службу, несмотря на то что и впоследствии отдельные органы дипломатического ведомства сохраняли ещё некоторые функции консульского характера. Автор превосходно знал все возможности белого движения, после врангелевской эвакуации считал его дело проигранным и намеренно устранился от деятельности, неизбежно долженствовавшей свестись к гальванизации «белого трупа». Как показало время, автор был прав, но главные участники белого движения в 1921 г. не захотели согласиться с ним, а некоторые, быть может, не согласятся и теперь, хотя и не сумеют оправдать свой оптимизм.