Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 6)
Эти сведения преподносились нам в виде писем Беренса, который «информировал» нас через Некрасова, читавшего его письма вслух. Источник своих сведений Беренс не указывал, как он писал, «по само собой разумеющимся обстоятельствам». Нам, конечно, была ясна цель этой пропаганды; монархическая же приманка не могла не действовать на чиновников министерства, видевших собственными глазами слабость Керенского и всех остальных членов Временного правительства. «Неужели мы будем бастовать ради возвращения Керенского?» — говорил Некрасов, который ещё совсем недавно был самым яростным его защитником.
Сам Петряев указывал, что, как только мир с Германией будет заключён, ни одно русское правительство не сможет возобновить войну, какими бы симпатиями оно ни вдохновлялось в пользу союзников. По поводу германофильской ориентации он говорил, что вопрос очень сложен и будет зависеть от исхода войны. О большевиках Петряев думал, что они выдвинуты дезертирской волной и будут смыты после заключения мира с Германией, а по теории вероятности после революционного правительства придёт реакционное. Но, высказываясь так, Петряев предлагал продолжать забастовку, занимая выжидательную позицию. Дней через десять после возвращения в Петроград Нератова Петряев уехал от нас окончательно на Украину, к себе на хутор в Полтавской губернии. Встретился я с ним уже значительно позже в Ростове-на-Дону в деникинские времена.
Успеха беренсовско-некрасовская агитация не имела, но характерно, что мнение, будто большевики лишь подставные лица, работающие на пользу монархии, весьма широко распространилось среди наших чиновников, хотя они должны были бы лучше разбираться в положении вещей. Разочарование в Февральской революции снова отодвигало петроградское общество на монархические позиции, казалось, навсегда скомпрометированные распутинской эпохой. Позже, когда в связи с острыми разногласиями в Брест-Литовске между немцами и большевиками над Петроградом нависла угроза немецкой оккупации, по рукам ходили списки нового монархического правительства, заготовленные будто бы германскими властями.
Большинство нашего комитета ОСМИДа и мы трое, представители ведомства в ЦК Союза союзов служащих всех ведомств Петрограда, — князь Л.В. Урусов, В.К. Коростовец и я, равно как и весь ЦК, стояли на платформе легальности, т.е. верности Временному правительству и идее Учредительного собрания. Независимо от наших личных взглядов, мы понимали, что во время борьбы с большевиками нет места партийным раздорам. Опасность была налицо, а чувство возмущения большевистской узурпацией настолько сильно, что в ЦК работали рядом люди от прежних октябристов до меньшевиков и эсеров. У всех была одна мысль — борьба с большевиками, и, как я писал в конце II части моих записок, наш ЦК ввиду фактического отсутствия Временного правительства сам оказался Временным правительством № 2.
В самом деле, как в нашем министерстве, так и в других ведомствах массы петроградского чиновничества единодушно пошли за ЦК, и забастовка протекала блестяще. Заседания ЦК Союза союзов всех правительственных служащих в Петрограде (который я для краткости буду называть Союзом союзов) представляли из себя многолюдные собрания, происходившие в разных местах, чаще всего либо в Министерстве внутренних дел, либо в Министерстве финансов. Председателем ЦК Союза союзов был Кудрявцев из МВД, а товарищами председателя — Харьковцев, видный чиновник Министерства финансов, и наш князь Л.В. Урусов. Как я писал во II части моих записок, забастовка была объявлена всеобщей, за исключением тех учреждений, которые обслуживали потребности населения в продовольствии, освещении и отоплении.
Пути сообщения были включены в забастовочную волну, но беда заключалась в том, что железнодорожники и входили и не входили в наш союз. Поскольку Министерство путей сообщения входило в Союз союзов, то к нам попадали и железнодорожники, но так как последние составляли «государство в государстве», то с ВИКЖЕЛем мы вынуждены были вести переговоры на паритетных началах, приказывать ему мы не могли. Между тем, подобно тому как железнодорожники, не пустив Николая II в Ставку, довершили крушение монархии, их явно двусмысленное поведение в дни Октябрьской революции дало возможность большевистским узурпаторам осуществить свержение Временного правительства. Судьба обоих правительств в эти дни одинаково зависела от железнодорожников, с той лишь разницей, что в одном случае (при Николае II) мы имели дело со стихийным движением кучки железнодорожников, тогда как в октябрьские дни ВИКЖЕЛЬ был крупной, хорошо организованной силой. Президиум ЦК поручил переговоры с ВИКЖЕЛем представителям Министерства путей сообщения, их естественному начальству, но из этого ничего не вышло. Нет сомнения, что именно ВИКЖЕЛЬ, встав фактически на сторону Советов, обеспечил им победу.
Чтобы дать представление о степени нашей лояльности в отношении Временного правительства, большинство членов которого сидело в это время в Петропавловской крепости, достаточно упомянуть о случае с нашим молодым чиновником по фамилии Нечаев. Он с Царскосельского вокзала поехал на свой страх и риск в Гатчину к Керенскому и Краснову и там передал Керенскому выражение нашей лояльности и решимости продолжать борьбу с большевиками до последней возможности. Вернувшись, Нечаев рассказал нам о своём свидании с Керенским. Тот просил передать благодарность всем бастующим чиновникам и выразил надежду на своё скорое возвращение в Петроград. Вместе с Нечаевым вернулись на автомобиле в Петроград Станкевич и ещё трое, размножив и подделав подпись Троцкого под удостоверением, выданным нашим чиновникам 27 октября 1917 г.
Посещение Гатчины, как известно, кончилось ничем, и предпринятая с риском для жизни поездка Нечаева практических результатов не дала. Эта поездка интересна только как свидетельство того, что наша забастовка и борьба с большевиками протекали под флагом Временного правительства и даже личной лояльности к его главе Керенскому. Какие бы чувства у каждого из нас ни были, мы с государственной точки зрения стояли исключительно на почве отрицания большевистской узурпации. Таково по крайней мере было настроение в эти первые дни борьбы. О нечаевской поездке доложили в ЦК Союза союзов, и она была им ободрена. О ней мы сообщили и на первом общем собрании служащих министерства вне стен его, где опять-таки эта делегация к Керенскому получила одобрение.
Что касается течения забастовки в других ведомствах, то картина была повсюду благоприятная. Штрейкбрехеров из штатных служащих было совсем мало — единицы. Позже, 8 ноября по ст. ст., по решению ЦК Союза союзов была проведена анкета по всем ведомствам о числе бастующих, «освобождённых» по решению ЦК учреждений или их отделов, о числе штрейкбрехеров, отношении штатных чиновников к нештатным и низшему персоналу (курьерам). В общем анкета дала блестящие результаты. По нашему ведомству общее число бастующих совпадало с числом служащих (минус Доливо-Добровольский; Петров-Клинский и Вознесенский не были на службе к моменту октябрьского переворота) — 250 человек в центральном управлении.
Расхождения получались только там, где, как, например, в Министерстве внутренних дел, в состав союза служащих входил и низший персонал, т.е. курьеры. Принимая во внимание огромное число учреждений этого министерства и его служащих, не удивительно, что большевистская пропаганда, не имевшая успеха у чиновников, легче проникала в этот слой. У нас, например, курьеры, как я отметил выше, не входили в состав союза, к забастовке не примыкали и были на самом деле даже полезны нам. Между тем в Министерстве внутренних дел курьеры входили в один союз с чиновниками, и хотя это было очень демократично, но ввиду разнородности интересов курьеры там скоро оказались штрейкбрехерами и встали во враждебные отношения к чиновникам. Надо сказать, что все эти чиновничьи организации возникали спорадически, каждое ведомство, а часто и учреждение имело свой устав и совсем не предвидело возможности превращения в строгие ряды бастующих — вопрос о курьерах, например, при всей его, казалось бы, незначительности, был промахом ЦК Союза союзов, которому следовало бы освободить союз от этого элемента.
Другим вопросом, неизмеримо более важным, был список тех учреждений, которые исключались из забастовки для обеспечения населения продовольствием, освещением и отоплением. Среди членов ЦК Союза были сторонники самых решительных мер борьбы с большевиками, а именно, прекращения всей жизни страны во всех областях, как в общих учреждениях, так и продовольственных, снабжения водой, топливом, освещением, — словом, всеобщей забастовки в самом буквальном смысле слова. Само собой разумеется, эта мера заставила бы население выйти из пассивного состояния и встать либо на сторону большевиков, либо на сторону их противников.
Большинство ЦК Союза союзов было, однако, против столь радикальных мер, считая, что в таком случае большевики найдут сочувствие в самых широких слоях населения и антибольшевистское движение станет сразу же непопулярным. Не располагая, кроме того, вооружённой силой, мы не могли довести борьбу до конца, и пришлось бы позорно капитулировать. Быть может, в этом и заключалась основная ошибка саботажно-забастовочного движения: вывести население из пассивного состояния и быстро решить так или иначе вопрос можно было только проведением всеобщей забастовки в самых жёстких формах, но, конечно, тогда надо было идти до конца и подумать заранее о той вооружённой силе, которая охраняла бы в меру рьяных забастовщиков от самосуда и эксцессов толпы.