Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 8)

В устах кадета такие слова поражали решительностью, но у Пепеляева дело сопрягалось со словом, и он работал среди солдат петроградского гарнизона, одетый в простую солдатскую шинель. Правда, пенсне выдавало его интеллигентскую сущность, но он старался походить на солдата грубостью языка и манер. Не знаю, насколько это было успешно, но он бывал в третьеразрядных ресторанах-трактирах и обрабатывал кого мог. Кроме того, он, естественно, выступал и среди офицерского состава петроградского гарнизона и говорил с горечью и возмущением, что всякий прапорщик за своё участие в борьбе против большевиков требует чуть ли не наполеоновского положения. Часто он повторял: «В городе что-то неспокойно», но так как, кроме пьяных красноармейцев, горланивших по улицам непристойные солдатские песни, и нелепой перестрелки на окраинах, а порой и в центре города, ничего не было, то мы посмеивались над Пепеляевым и его «контрреволюцией». Петроградский гарнизон, которому так недавно грозили отправкой на фронт, не желал принимать ни малейшего участия в возвращении Временного правительства, большевистская власть сулила ему только выгоды.

Деятельность Пепеляева в Петрограде в течение осени 1917 г. и зимы и весны 1918 г. не имела, по всей видимости, никаких практических результатов в смысле подготовки военного восстания, но зато она укрепила его деятельную, упорную и честную натуру, его решимость перенести борьбу против большевиков в Сибирь. Весной через Самару он уехал туда, приглашая меня с собой и заявляя, что по моей дипломатической части работы будет достаточно. Он резко критиковал союзников за бездействие, но когда зимой обнаружилась в ЦК кадетской партии в Петрограде «германофильская струйка» (барон Б.Э. Нольде и Аджемов), Пепеляев решительно воспротивился этому и до конца остался верен союзнической ориентации. Можно даже сказать, что он активно боролся против этого германофильского направления и говорил, что без П.Н. Милюкова нельзя менять международно-политическую ориентацию кадетской партии. На этой же точке зрения стояло и большинство ЦК кадетской партии в Петрограде. Про Нольде Пепеляев говорил, что тот «мартовский кадет», а Аджемова называл «хитрым инородцем». Он не раз беседовал со мной на дипломатические темы и не скрывал, что мечтает об «антибольшевистском правительстве, хотя бы на окраине России». Эта мысль вскоре стала получать все большее распространение.

Наш ЦК Союза союзов не был, конечно, единственной организацией, которая вдохновляла и вела антибольшевистское движение. Скорее наоборот — обстоятельства сделали наш ЦК центром политической борьбы, но фактически мы не были к ней подготовлены и не имели надлежащих средств. Помимо остатков Временного правительства, состоявших из неарестованных министров, было ещё Совещание товарищей министров, которое и издало последний акт Временного правительства о созыве 28 ноября 1917 г. Учредительного собрания. Акт был подписан А.И. Коноваловым, которому Керенский перед отъездом в Ставку 23 октября передал свои полномочия по председательствованию во Временном правительстве. Это Совещание товарищей министров было номинально нашим высшим начальством. Мы, ведя забастовку, обращались к нему в критических случаях за советом и руководством. Так, относительно выдачи жалованья чиновникам 20 ноября состоялось решение Совещания товарищей министров и нашего ЦК Союза союзов, потом 16 ноября на этот предмет состоялся указ Правительствующего Сената как высшего правительственного органа России. Бастующие чиновники получили, таким образом, деньги из кассы своих ведомств с максимумом формальных законных гарантий, которые только были возможны.

Между тем в Государственном казначействе происходили душераздирающие сцены, когда большевики впервые хотели получить «по ордеру рабоче-крестьянского правительства», подписанному «В. Ленин», сумму в 10 млн. руб. Управляющий казначейством им отказал, и весь персонал заявил, что поддерживает его и что лишь силой можно будет получить казённые деньги. На заседании ЦК Союза союзов представители Министерства финансов с гордостью рассказывали нам о подвигах чиновников казначейства. Эти рассказы, с молниеносной быстротой разносившиеся по городу, поднимали, конечно, дух бастующего чиновничества, но, разумеется, не могли воспрепятствовать новой власти овладеть казёнными деньгами.

Помимо Совещания товарищей министров были тогда ещё вполне сохранившиеся политические партии и организации, которые, однако, фактически не только не стали во главе саботажно-антибольшевистского движения, но шли за ним в хвосте. Существовал Комитет спасения Родины и Революции, с которым находились в сношениях и Совещание товарищей министров, и ЦК Союза союзов. В качестве соединительного звена выступала «тройка», а именно организация, составленная из пяти представителей Комитета спасения Родины и Революции, пяти товарищей министров и пяти членов нашего ЦК Союза союзов. Эта «тройка», названная так за тройственность соединённых и представленных там организаций, должна была заниматься развитием антибольшевистского движения в общероссийском масштабе. Реальной связи между участниками, правда, не было, но всё же даже почти номинальное единство было единством, и единый фронт против большевиков, неисчерпаемая тема всей антибольшевистской публицистики, существовал в первые дни Октябрьской революции, пока разъедающая струя политических разногласий не коснулась ещё антибольшевистского движения.

Политические организации по вполне понятным причинам сразу же спрятались в подполье, они, в особенности социалисты, делали ставку на Учредительное собрание, а не на саботажно-чиновничье движение. Никакого руководства нами с их стороны не было, повторяю, они шли тогда в хвосте, за нами, одобряя саботаж, но не давая нам никаких директив — до какого момента его вести, когда кончить. Принимая во внимание нашу полнейшую лояльность Временному правительству и будущему Учредительному собранию, можно предположить, что, если бы политические партии больше нами интересовались и не ждали чудес от Учредительного собрания, наш ЦК мог бы и дальше вести борьбу с большевиками. Между тем политические партии рассчитывали исключительно на Учредительное собрание, и его разгон, к которому никто не был подготовлен, нанёс самый жестокий удар по престижу партий в глазах бастовавшего и до тех пор лояльного чиновничества.

В самых широких кругах не только петроградских чиновников, но и всей петербургской интеллигенции крушение надежд на Учредительное собрание знаменовало собой резкий перелом вправо. Если до этого времени чувства служебной дисциплины и опасность совершённого переворота, для всех наглядная в первые дни большевистской революции, сдерживали критику всего того, что принесла с собой Февральская революция, а, с другой стороны, были ещё свежи воспоминания о распутинской эпохе, то именно с разгона Учредительного собрания начинается с каждым днём всё ярче выступающее поправение интеллигентско-чиновничьих кругов, в эпоху белого движения принимавшее характер нескрываемой реакционности.

Для меня как члена ЦК Союза союзов и секретаря ОСМИДа это было особенно ясно. 22 ноября я уехал из Петрограда в Нижегородскую губернию и, приехав 6 декабря назад, был поражён психологической переменой, происшедшей в саботажно-чиновничьих кругах. Вместо лояльности к Временному правительству и идеям Февральской революции царило насмешливое отношение к «демократической» платформе ЦК Союза союзов, и наш ЦК был совершенно дезориентирован, так как единственное, на чём политически все сходились, — это борьба против большевиков как узурпаторов, за сохранение Учредительного собрания. Будничная картина самого разгона оскорбляла и эстетическое чувство тех, кто «демократию» предпочитал большевистскому захвату, а таких в нашем ЦК Союза союзов было огромное большинство. Хотелось активного и реального выступления партийно-политических кругов именно тогда, когда в нашем ЦК Союза союзов многие, если не большинство, ожидали черновского Совета министров, и бастовавшее тогда чиновничество несомненно было бы так же лояльно по отношению к нему, как прежде к правительству Керенского.

Любопытно отметить, что в крайне правых кругах ввиду краха Учредительного собрания и построенной на нём «демократической» платформы обсуждался в это время вопрос о выступлении под монархическим флагом с террористическими действиями против большевиков. Дабы не компрометировать монархическое движение, после разгона Учредительного собрания его предлагалось вести совершенно иными методами, долженствовавшими принести немедленную победу. Террор считался единственным действенным методом для свержения большевистских узурпаторов, но после длительного обсуждения он был отвергнут в крайне правых кругах, так как, мол, «не дворянское это дело».

Дворянство XX века не имело гвардейской энергии для физического устранения своих противников, как это было в XVIII веке, да и «дворцовый переворот», возможность которого была упущена ими в декабре 1916 г. и январе – феврале 1917 г., был совсем не то, что борьба с матроснёй и разнузданной дезертирской солдатской массой. Крайне правые заняли выжидательную позицию, рассчитывая больше всего на международные неурядицы, неизбежные в связи с несвоевременным выходом из войны. Более обстоятельно об этом монархическом натиске на бастующее чиновничество я скажу ниже, где речь пойдёт о событиях января 1918 г., когда ход брест-литовских переговоров заставлял нас считаться с совершенно реальной возможностью германской оккупации Петрограда. В то время по рукам ходили списки будущего монархического правительства со Щегловитовым в качестве премьера.