Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 5)
Головокружительная карьера Петрова-Клинского объясняется абсолютным безлюдьем в дипломатической области при новых господах, но именно своей головокружительностью она произвела ошеломляющее впечатление на всех бастовавших чиновников министерства. Прежде не всем одинаково везло по службе, и казалось, что именно теперь можно было быстро вознаградить себя за долгое ожидание видного места. К чести служащих министерства надо сказать, что они, как станет ясно из моего дальнейшего изложения, этой лёгкой возможностью хорошо устроиться не воспользовались.
Следующим перешедшим к большевикам из нашего ведомства был сравнительно молодой чиновник Вознесенский, назначенный сразу же начальником Среднеазиатского отдела и играющий и по сей день видную роль в советском Комиссариате иностранных дел. Вознесенский был также уволен Сазоновым уже во время войны за то, что систематически доставлял все секретные сведения, вверенные ему по службе, «Новому времени», а занимал он пост шанхайского вице-консула, пост весьма значительный на Дальнем Востоке. Являясь сотрудником названной газеты и чувствуя себя под защитой ультраправой камарильи, Вознесенский держал себя вызывающе по отношению к министерству, и в то же время благодаря ему в печать проникали сведения, о которых надо было бы молчать. Вознесенскому было дано знать о недопустимости разглашения подобной информации, хотя бы и через «патриотическую» газету.
Когда же из-за статей «Нового времени» произошёл ряд неприятных объяснений с нашими союзниками по китайскому вопросу, а Вознесенский всё-таки продолжал смешивать публицистические и консульские функции, он был уволен из министерства. «Новое время» лишний раз взъелось за это на Сазонова, но, конечно, ни одно дипломатическое ведомство не могло держать на службе таких людей, как Вознесенский, да ещё в военное время, когда от всех чинов заграничной и центральной служб требовалась сугубая осторожность. Вознесенский тотчас приехал в Петроград и стал работать под протекторатом А.А. Пиленко в «Новом времени», корреспондентом которого он был в Шанхае.
Во время Февральской революции Вознесенский как-то отошёл от «нововременцев» и стал усиленно «леветь». Несколько раз, ещё при царском строе, появлялся Вознесенский у нас в министерстве и просил разных сведений, в частности и у меня. Нольде предупредил меня насчёт него, и я, конечно, как и другие чиновники, не сообщил ему ничего. Не знаю, делал ли Вознесенский попытку поступить снова в министерство в эпоху Временного правительства, но на службу до Октябрьской революции он возвращён не был. Летом 1917 г. я случайно встретил его в трамвае, вид у него был очень «демократический», в кепи и косоворотке, и он объяснил мне, что едет в какой-то Совдеп с докладом «О международной политике России». Нет сомнения, что связи Вознесенского с большевиками начались именно в эпоху Временного правительства, так как до этого он был ультрапатриотом «Нового времени».
С первых же дней октябрьского переворота Вознесенский стал на своём крупном служебном посту одним из столпов Комиссариата иностранных дел, и так как при полной моральной неразборчивости этот ренегат был не лишён способностей и кое-чему научился, будучи шанхайским вице-консулом, думаю, что он оказал большевикам немало ценных услуг, а публицистическая деятельность в «Новом времени» придала надлежащую демагогическую хлёсткость его дипломатическим нотам по восточным вопросам. Но на безрыбье и рак рыба. Если Петров-Клинский мог стать директором Департамента личного состава, то почему Вознесенский не мог быть директором нашего Среднеазиатского отдела? В конце концов, и тот и другой были лишь второстепенными чиновниками министерства.
Любопытно, что в руки Петрова-Клинского попали, между прочим, все наши личные документы — метрики, дипломы, брачные свидетельства, формуляры, и он почему-то взял и отослал их в Нижний Новгород, хотя там никакого отдела Архива министерства не было. Все попытки получить назад эти документы остались безуспешными, но такое было время, что никто из нас об этих вещах не думал и мы на этот факт никак не реагировали, только смеялись, говоря, что Петров хочет изгладить всякий след «клинского дела». Другими соображениями трудно объяснить этот поступок, но раз он был директором департамента, то у него была и власть делать то, что заблагорассудится.
Надо также прибавить, что, как мы узнали от четырёх раскаявшихся подчинённых Доливо-Добровольского, несколько дней проработавших с ним в атмосфере советского комиссариата, помощником Доливо-Добровольского был какой-то матрос, совершенно не владевший иностранными языками да и вообще полуграмотный, который, не имея возможности «помогать», попросту следил за каждым его шагом, а иногда и пытался контролировать его работу. Доливо жаловался своим сослуживцам, что ему «не доверяют». И действительно, как я сказал выше, Доливо-Добровольский через несколько месяцев был уволен к его же собственному удовольствию с назначением пенсии — вот вся реальная награда, которую получил бывший «нововременец» за услуги рабоче-крестьянскому правительству в столь критическое для него время сразу после Октябрьской революции.
Когда первая паника спала и большевики увидели, что наш саботаж продолжается, то в «Собрании узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства» был опубликован длинный, бестолково и с большими пропусками составленный список «уволенных бывших чиновников Министерства иностранных дел», где все титулы были выставлены с прилагательным «бывший»: «бывший граф», «бывший князь», «бывший барон» и даже «бывший фон», что по-русски звучало глупо. Моей фамилии, как и ряда других чиновников, в списке почему-то не оказалось. Зато барон Б.Э. Нольде, сам ушедший вместе с П.Н. Милюковым и П.Б. Струве в мае 1917 г., был ещё раз торжественно уволен советским правительством. Автором приказа был, по всей вероятности, Петров-Клинский; формально приказ был написан прескверно и небрежно, как всё, что исходило тогда из Комиссариата иностранных дел.
Рассказав о прямом переходе на сторону большевиков Доливо-Добровольского, Петрова-Клинского и Вознесенского и об инциденте с «четырьмя», а также о случае с Обнорским, я должен отметить, что внутри комитета ОСМИДа, а также среди наших чиновников велась несомненная ловко замаскированная пробольшевистская агитация. Три лица из состава служащих явно поддерживали её — это В.И. Некрасов, оплывший жиром начальник Среднеазиатского отдела, большой «демократ», о котором я писал во II части моих записок, фон Беренс из дальневосточных консулов и М.М. Гирс, помощник Некрасова, о котором я упоминал как о члене республиканско-демократической партии. Все трое состояли на консульской службе на Востоке, были между собой дружны и афишировали демократические убеждения.
В этой компании несколько странную роль играл фон Беренс, когда-то давным-давно пострадавший в министерстве за свою близость к охранному отделению. В 1905–1906 гг. он вдруг написал крайне монархически-патриотическую брошюру. Одновременно у него начались денежные неурядицы, и оказалось, что он служит в охранном отделении. Министерство предложило ему выбрать между департаментом полиции и дипломатическим ведомством, он выбрал последнее, но, естественно, в министерстве, которое во времена Извольского и Сазонова было либеральным, карьеры не сделал, тем более что, как выяснилось, он писал доносы на своих сослуживцев. Беренс с Февральской революцией «полевел», а к октябрю 1917 г. был не то народным социалистом, не то ещё левее. В дни Октябрьской революции, не состоя в комитете ОСМИДа, он через Некрасова и Гирса пытался влиять на нашу твёрдую антибольшевистскую позицию, добиваясь её смягчения.
Во-первых, уверял он, большевики — лишь подставные лица монархического (?!) движения, люди еврейского происхождения выдвигаются намеренно, чтобы вызвать антисемитские чувства масс, и надо во что бы то ни стало свалить Керенского, дабы не упрочить республиканско-демократического режима; во-вторых, он заверял нас, что центр тяжести не в социалистических лозунгах большевиков, а в их германофильской ориентации. Надо заключить сепаратный мир, который не мог заключить Штюрмер из-за сопротивления Николая II и которого не желало Временное правительство, и пусть лучше это грязное дело делают всякие проходимцы вроде большевиков, чем приличные русские люди. Что заключить мир надо, равно как и перейти к германофильской ориентации, в этом Беренс был убеждён и убеждал нас. Некрасов и Гирс считали также, что антантофильская политика министров от Сазонова до Терещенко привела Россию к гибели, что мы таскаем каштаны из огня для Англии, она же со свойственным ей коварством отплатит нам за это ударом в спину в восточных делах. При этом оба ссылались на свой среднеазиатский опыт, а Беренс — на дальневосточный.
Как это ни странно, из всех нас А.М. Петряев наиболее прислушивался к этой тайной монархическо-германофильской агитации, смысл которой заключался в том, что как только Германия получит необходимый ей сепаратный мир с Россией, то сейчас же будут восстановлены на троне Романовы, которые поведут, конечно, германофильскую политику, и это будет превосходно с точки зрения нашего общего международного положения и, в частности, восточной политики. Он не то чтобы её поддерживал, а, как говорят французы, pretait 1’oreille[2].