Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 47)

А между тем Деникин не мог относиться к полякам враждебно. Кутепов не страдал полонофобией и вообще, в противоположность Горлову, искал сближения с польскими политическими кругами. Но и он, конечно, был далёк от полонофильства. В мае 1920 г. я видел его в Париже, и он рассказал мне о тех смешанных чувствах, которые обуревали его в это время. С одной стороны, надо было во что бы то ни стало искать сближения с поляками, с другой — ему, Кутепову, ближе и роднее были воевавшие с поляками православные красноармейцы, чем поляки. Кутепов говорил мне, что именно Великим постом 1920 г., когда русская дипломатическая миссия говела вместе с пленными красноармейцами, он почувствовал всю фальшь своего положения.

А сколько оскорблений русскому чувству наносили в это время поляки! Правду сказать, положение в Варшаве русского представителя-антибольшевика было до крайности трудное. Только что освобождённая Польша, конечно, не знала меры в негативном отношении ко всему русскому. Вот мелочь, но мелочь весьма характерная для той эпохи: когда Кутепов приехал в Варшаву в качестве дипломатического представителя Колчака и Деникина, то его вагон 17 дней не могли разгрузить, потому что не знали, куда поместить русскую дипломатическую миссию. Все эти 17 дней Кутепову пришлось провести в вагоне — положение для русского дипломатического представителя крайне унизительное. Это не могло объясняться одной оплошностью, это было намеренное невнимание, как и в дальнейшем предоставление крайне неудачного помещения для миссии, о чём Кутепов мне писал.

Но помимо всех этих неизбежных в такое переходное время унизительных ситуаций самой главной трудностью положения Кутепова было то, что он фактически был совершенно отрезан от своего прямого начальства, т.е. Деникина (Нератова). Сношения между Варшавой и Таганрогом совершались через Париж. Можно себе представить, каковы были эти сношения! Все попытки установить непосредственную связь с Таганрогом кончились с той и другой стороны полнейшей неудачей.

Кутепов рассказал мне, что в самое боевое время, когда русские деникинские войска подходили к Орлу, курьер от Деникина приехал в Варшаву на 29-й день! Это был какой-то поручик, который ввалился к нему в час ночи и в изнеможении упал в кресло, заявив, что две ночи не спал. Что он делал 27 остальных дней, он не мог Кутепову объяснить. Само собой разумеется, что подробные секретные инструкции Кутепову, данные после обсуждения в Особом совещании и во всех военных и дипломатических инстанциях, не соответствовали объективному положению вещей и представляли собой чисто архивный материал.

Никакая дипломатическая работа не могла наладиться в это время уже в силу технических обстоятельств — невозможности непосредственного и быстрого сношения дипломатического представителя со своим правительством. К этому крупнейшему техническому затруднению присоединялась и ещё более важная, уже не техническая, а принципиальная причина последующей катастрофы в русско-польском сближении — это полная растерянность Сазонова — Нератова, проявившаяся в их поведении в польском вопросе.

Маклаков, не дипломат по профессии, но человек выдающегося ума, приехав в Таганрог, поставил перед Деникиным дилемму: либо с поляками против Советов, либо с Советами против поляков. Эта дилемма произвела на ростовских политиков ошеломляющее впечатление, но впечатлением всё и кончилось. Ознакомившись со всем дипломатическим таганрогским архивом по польскому вопросу, я должен сказать, что только Маклаков с гениальным чутьём предугадал ахиллесову пяту дипломатии как Деникина, так и Врангеля. Именно в польских делах дипломатия Добровольческой армии потерпела катастрофу, и немедленным следствием этого краха была эвакуация Крыма, как в своё время отсутствие соглашения с поляками дало возможность большевикам бросить все силы против Деникина и принудить его очистить Ростов и Новороссийск.

С польской стороны тоже были, конечно, колебания и изменение линии поведения в зависимости от хода военных событий, но ведь это естественно в такие неустойчивые времена. В то же время инициатива военного союза всегда принадлежала полякам, а Деникин и Врангель, оба по-разному, отвергли протянутую им руку. Разница между Деникиным и Врангелем заключалась в том, что деникинская политика страдала нерешительностью («керенщиной», сказали бы мы). Деникин так до конца и не смог определить своё отношение к Польше, а Врангель, наоборот, определил это отношение и обосновал его идеологически. Это была идея «параллельных» военных действий Польши и врангелевской армии без каких-либо соглашений с поляками. Врангелевская позиция страдала доктринёрской абстрактностью («милюковщиной», сказали бы мы, припоминая позицию Милюкова, министра Временного правительства, в константинопольском вопросе). Нерешительность Деникина происходила от основных качеств сазоновской дипломатии, а именно отсутствия авантюризма и косности установившихся взглядов.

То, что предлагали Сазонов и Нератов полякам, была Польша в этнических границах, причём спорные вопросы и, уж конечно, все чрезмерные притязания поляков откладывались до освобождения России от большевиков. Подобно тому как в 1917 г. русские народные массы ждали (да так и не смогли дождаться) решения земельного вопроса, которое всё откладывалось до Учредительного собрания, так же точно и поляки жаждали получить какие-то конкретные официальные обещания от Деникина именно сейчас, а не тогда, когда он с помощью поляков возьмёт Москву. Этой «бумажки» Сазонов ни за что не желал давать, и как он протестовал на Версальском конгрессе против передачи Бессарабии румынам, так и полякам он ни за что не хотел отдавать Волынскую губернию, забывая, что он министр совсем не прежней могущественной великодержавной России, а эфемерного южнорусского правительства, находящегося в войне чуть ли не с половиной России при явном равнодушии другой её половины. Волынская губерния была тем барьером, через который не могла перешагнуть тяжеловесная сазоновско-нератовская дипломатия.

Но, не решаясь пуститься в авантюры, Сазонов и Нератов не могли сказать прямого и решительного «нет», так как, ведя борьбу с большевиками, нельзя было осложнять её борьбой с поляками. Отсюда всевозможные увиливания и оттягивания категорического ответа, принимавшиеся с польской стороны за двуличие и неискренность выраженного Деникиным желания сблизиться с поляками. Было время, требовавшее, быть может, авантюристических, но мгновенных и безоговорочных решений. Половинчатые решения, оттягивания и проволочки не могли обеспечить Добровольческой армии содействия польской вооружённой силы. Надо было обещать Волынскую губернию, хотя бы и с задней мыслью не исполнить данного обещания, если фортуна улыбнётся. На это Сазонов решиться не мог. Он предпочёл не пятнать перед историей своего доброго имени, но из-за этого Добровольческая армия не получила от Польши того, что дала бы Польша другому русскому руководителю внешней политики, более решительному и более коварному. Политика Сазонова была тем, что англичане называют fair play, — честной игрой, а его противниками были большевики, не останавливавшиеся перед самым постыдным политическим шулерством.

При Врангеле П.Б. Струве нашёл вышеуказанный выход «параллельности» действий поляков и врангелевцев, обосновав его идеологически так: польско-советская война есть на самом деле национальный спор русских с поляками, нельзя выигрывать «национальное дело» спасения России от большевиков путём союза с историческими врагами России. Поэтому «национальная Россия» в лице Врангеля не может в советско-польской войне занять иное положение, чем положение «нейтралитета».

Но так как объявить себя «нейтральными» значило бы поддержать большевиков, то единственное, что остаётся, — это «параллельные» военные действия с полной свободой рук в дальнейшей политике. В результате Врангель оттянул 93 советских полка на Крымский фронт, чем дал возможность полякам разбить советские войска, а поскольку никакого дипломатического соглашения с Польшей, не говоря уж о союзе, не было ни при Деникине, ни при Врангеле, то поляки совсем и не вспомнили о тех, кто фактически дал им возможность выиграть войну с Советами, и при этом формально были вполне правы.

Такова печальная истина о русско-польских отношениях в это время. Победа Польши куплена отсутствием у Сазонова и Нератова решимости пойти на соглашение с поляками и идеологически обоснованной решимостью Струве не идти на соглашение с Польшей. Маклаковская дилемма была поставлена с гениальной простотой и ясностью, решение же её на деле с русской стороны отнюдь нельзя признать гениальным. К врангелевской политике в польском вопросе мы ещё вернёмся в связи с общим направлением, принятым П.Б. Струве во внешней политике.

Славянская политика Деникина не была бы достаточно ясна, если бы мы не упомянули об одном весьма характерном для деникинской эпохи явлении, а именно о посылке в славянские земли особой делегации, которая должна была побывать и в Болгарии, и в Югославии, и в Чехословакии, и в Польше и, всюду возбуждая братские славянофильские чувства, звать славян на помощь против их общих врагов — большевиков. Трудно сказать, что дала бы эта делегация, если бы она была более основательно продумана и более серьёзно подготовлена как в отношении людей, входивших в её состав, так и в отношении идей, положенных в её основу в этот критический момент.