Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 49)

С другой стороны, русско-американская дружба не могла иметь опасные политические последствия, так как Америка тоже в тихоокеанском вопросе искала точку опоры против японского натиска на Азиатский материк, грозившего самыми неисчислимыми бедствиями для американского влияния на всём Тихом океане. Чтобы оценить потребность самой Америки в русской дружбе, надо вспомнить, что по соглашению Исии — Лансинга, заключенному 2 декабря 1918 г., за два дня до отъезда Вудро Вильсона на Версальский конгресс, Северная Америка признавала «особое положение» Японии в Китае, иначе говоря, японский протекторат над Поднебесной империей. В сентябре 1919 г. по возвращении Вудро Вильсона американское общественное мнение требовало разрыва этого соглашения, убийственного для интересов САСШ.

Судя по имевшимся в дипломатической канцелярии сведениям, именно в это время (начало осени 1919 г.) деникинская делегация с предложением длительного русско-американского союза могла вызвать горячий отклик у американцев. В экономическом отношении Америка была богатейшей страной после войны, из которой она извлекла материально все выгоды, не испытав ни в какой мере военных разрушений. Накопленные за время войны капиталы могли быть обращены с наибольшей выгодой для России именно в европейскую и ещё больше — в азиатскую её часть, причём это не грозило теми политическими последствиями, которые влекло за собой внедрение немецкого, английского или даже французского капитала. Ни о каком «экономическом засилье Америки» не могло быть и речи. Географическая удалённость Америки от России была лучшей гарантией невозможности установления там экономической монополии САСШ.

Немцы в эпоху франко-русского союза называли Россию «французской колонией». Английскую помощь Добровольческой армии, несомненно, пришлось бы оплачивать серьёзными экономическими компенсациями — нефтяными и иными концессиями. К тому же и немецкая помощь была чревата самыми грозными последствиями (если Россия могла стать чьей-либо колонией, то, очевидно, только немецкой). Но американской колонией в экономическом отношении Россия никак не могла бы оказаться даже при сохранении на длительное время русско-американского союза. Американская помощь была хороша именно тем, что могла служить только дополнением русских рынков.

Эти, в общем, элементарные истины, в которые веровал Нератов, дополнялись некоторыми соображениями практического свойства, новыми и любопытными. Нератов, полагая по совокупности вышеуказанных причин, что внедрение американского капитала в промышленность России не связано с политическим риском, считал не только безопасным, но и желательным появление в России американского технического персонала, при этом как на самых высших инженерных и предпринимательских ролях, так и в качестве квалифицированной рабочей силы. Иммиграция верхушки американского рабочего класса в Россию имела бы, по мнению Нератова, и политически воспитательное, оздоровляющее значение, с одной стороны, внедряя в самую толщу русского рабочего класса американские технические приёмы работы и, с другой стороны, насаждая дух политической индифферентности и навыки антисоциалистического индивидуального высокого положения американского рабочего.

То, что говорил мне Нератов, было несомненно ново и, как я узнал позже, являлось откликом общеэкономических тенденций деникинского окружения, которое боролось не только с большевизмом, но и с социализмом, считая последний самой вредной системой экономического миросозерцания. Нератов лишь применил эти общие посылки всей деникинской экономической политики к идее русско-американского сближения и при этом в самой конкретной форме. Эту мысль о необходимости привлечения не только американских капиталов, но и самих американцев в качестве инженеров, предпринимателей, техников и, наконец, квалифицированных рабочих-мастеровых для «американизации» русской промышленности не в смысле её денационализации, а в смысле её оживления и интенсификации производства Нератов повторял мне впоследствии многократно, и она вошла как составная часть в инструкции, данные мне как представителю дипломатической канцелярии в делегации.

Само собой разумеется, что в состав нашей делегации должен был быть включен и экономист, которому предстояло специально заняться разработкой всех высказанных предложений.

Нератов также в самых первых разговорах указал и на особенности моего будущего образа действий в САСШ — на необходимость новых, «американских» приёмов работы в Америке. Вспоминая об известном поведении С.Ю. Витте в эпоху Портсмутских переговоров в 1905 г.[29], Нератов считал, что кабинетные разговоры с американскими политическими деятелями не приведут к цели. Надо было произвести впечатление на американское общественное мнение, привыкшее к сенсациям. Для этого оставался единственный путь — обращаться к самым широким кругам американского народа, не останавливаясь перед самой бешеной рекламой.

Вполне соглашаясь с Нератовым, я сказал ему, что никогда не был в Америке, но всё же представляю себе, что для всего этого нужны огромные деньги. Нератов улыбнулся: «У Бахметьева эти деньги есть, пускай не жалеет их для русского дела». Тут я не мог не прервать общие рассуждения Нератова, чтобы выяснить его отношение к Бахметьеву и взгляды на него деникинского окружения. Нератов ответил мне, что, по его личному мнению, у Бахметьева «рыльце в пушку», но в какой мере — это можно выяснить только на месте; что если дела у Деникина пойдут хорошо, то, как он может мне сообщить строго доверительно, глава делегации в САСШ будет назначен послом в Вашингтоне.

Я спросил Нератова, кого же, по его мнению, назначат главой делегации. «Это самый трудный вопрос из всех, связанных с вашей делегацией», — ответил Нератов, и будущее показало, что он был абсолютно прав. К сказанному он добавил, что его, Нератова, кандидатом является А.М. Петряев, наш бывший товарищ министра, назначенный Временным правительством взамен ушедшего вместе с Милюковым и Струве барона Нольде. О кандидатуре Энгельгардта Нератов отозвался отрицательно, заявив, что Деникин не отпустит его из ОСВАГа и Энгельгардт напрасно мечтает об Америке. Кроме того, Энгельгардт не знает английского языка, а для Америки это чрезвычайно важно. Глава делегации лично должен вести переговоры с американцами, на других языках не говорящими.

Нератов подошёл тогда, сам того не подозревая, к самому больному месту во всём деле: не имея шансов самому оказаться главой делегации, Энгельгардт устроил настоящую итальянскую забастовку, пускаясь на все хитрости, чтобы одного за другим отводить всех возможных кандидатов и добиться таким образом назначения самого себя. Его тактика в конце концов не привела к благоприятным для него результатам, но настолько оттянула посылку делегации, что сделала её бесполезной. Всё это ни Нератову, ни мне не могло быть тогда известно, и мы оба с увлечением занимались предварительной разработкой вопросов, связанных с посылкой делегации. В то же время Нератов посоветовал мне иметь дело с Петряевым как возможным будущим главой делегации, и я немедленно вступил с ним в самое тесное общение.

Мои поездки в Таганрог стали регулярными. Я приезжал раза два-три в неделю и получил право на поездку в так называемом «правительственном вагоне», где ездили исключительно высшие чины деникинского правительства. Моё положение было весьма привилегированным, так как моё назначение в делегацию в САСШ от дипломатического ведомства состоялось, пройдя сначала через Особое совещание, а потом получив согласие самого Деникина. Энгельгардт показал мне подлинный доклад Деникину, на котором рукой последнего была подпись: «Согласен». Нератов не только не протестовал в Особом совещании, но дал мне лестную характеристику, так что впоследствии, когда кандидатуры всех членов делегации, не исключая и инициатора — инженера Кривобока, подверглись пересмотру, я оставался неизменно в каждой комбинации в качестве представителя дипломатической канцелярии.

Энгельгардт поздравил меня с назначением и, зачислив номинально в ОСВАГ, никаких обязанностей на меня не возложил, кроме подготовки к поездке в САСШ. Подготовительная работа заключалась в ознакомлении с деникинским движением в самых различных его ответвлениях, так как мне пришлось бы разносторонне представлять деникинское правительство. Эту работу, интересную и обширную, я исполнял с воодушевлением и действительно получил возможность проникнуть во все правительственные круги. Мне способствовало и официальное положение моего родственника, с которым мы вместе жили, П.П. Гронского, получившего назначение на пост товарища министра внутренних дел по части местного самоуправления, т.е. земств и городов. Это обстоятельно помогало, конечно, ориентироваться и дало мне чрезвычайно много в смысле точного знания людей и дел деникинского правительства.

Надо сказать, что назначение Гронского, который при Временном правительстве не занимал никаких правительственных должностей (если не считать, что ещё до назначения Временного правительства он был первым комиссаром почт и телеграфа, осведомившим по поручению Временного комитета Государственной думы всю Россию о совершившемся перевороте), было встречено без всякого энтузиазма, так как он считался слишком левым. Было известно, что Гронский по аграрному вопросу занимал радикальную позицию, и вообще его репутация левого кадета была такова, что по городу в день его назначения пошли слухи, будто в правительство назначили эсера, а для деникинской эпохи это был криминал.