Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 50)
Однако личные качества Гронского и его обширные дружеские связи создавали ему, так сказать, исключительное положение. Когда впоследствии он совершенно неожиданно попал в качестве главы в нашу делегацию в САСШ и П.Б. Струве при мне в одном обществе выражал недовольство, так как Гронский-де «левый», то А.В. Тыркова заметила, что «левизна Гронского не опасна». Сам Деникин, наоборот, стремился как-нибудь сгладить получавшийся слишком явным крен направо. Были у Гронского и друзья, отговаривавшие его от участия в деникинском правительстве, вроде П. Рысса, который со свойственной ему желчностью и неодобрительным отношением ко всем попыткам объединительного характера говорил Гронскому, что он «ударяется в бонапартизм», причём Рысс, конечно, знал, что Деникин так же похож на Бонапарта, как Добровольческая армия — на наполеоновские войска.
Гронский жаловался мне на невозможность работать в Особом совещании, где правые с каждым днём все больше берут верх. В особенности он возмущался закулисной деятельностью тех правых, которые не входили в правительство, вроде А.В. Кривошеина и П.Б. Струве, и постепенно подготавливали врангелевскую кандидатуру, пользуясь всеми бесчисленными промахами деникинского правительства. Позже мне пришлось самому убедиться, до какой степени Гронский был прав.
Но, не отвлекаясь сейчас на рассуждения об общих чертах деникинского правительства, скажу, что и в вопросе о нашей американской делегации (как нас сокращённо называли) можно было видеть, до какой степени вся деникинская система была проникнута византийским духом царского режима со всеми его шатаниями в 1914–1916 гг. Именно в Таганроге призрак Николая II распутинских времён ожил так явно, как нигде и никогда позже не оживал. Не было, само собой разумеется, вековой царской роскоши и утончённости, но была та же замкнутость в узком кружке «своих» самого Деникина.
Правильно говорили, что до Николая II легче было дойти, чем до Деникина. Сам же Деникин, по меткому выражению Энгельгардта, понимал демократию в том смысле, что сын николаевского солдата может дослужиться до генерала. Поражало также после эпохи Временного правительства полное отсутствие социалистов. За исключением Г.А. Алексинского, приезжавшего из Парижа, и Бурцева, которого нельзя, конечно, считать за социалиста, я не замечал никакого присутствия социализма в Ростове, не говоря уж о Таганроге. Борьба с большевизмом есть борьба с социализмом — таков был общий девиз.
Точно так же было и с евреями, которых не только избегали, но и прямо преследовали. Всё, что накопилось в душе рядового добровольца-офицера из-за бросавшегося в глаза преобладания еврейского элемента в большевистском движении этой эпохи, всё это было и в верхах, только принимало форму «идеологического движения», подготовляя создание в будущем большой антисемитской партии из тех самых кадетских элементов, которых черносотенцы высмеивали за юдофильство. Но такова была участь всех партий, которые спешили отвернуться от прежних кумиров, дабы отвести от себя обвинения в явном пособничестве большевизму в недалёком прошлом.
Антисемитские настроения наверху были неизмеримо сложнее тех погромов, которые принимали самую зверскую форму на фронте и с которыми верхи не могли бороться, так как идеология их была проникнута антисемитизмом. Все были согласны в том, что евреи являются «внутренними врагами России» (по царскому воинскому уставу — «студент и жид»). Но юные офицеры («студенты» в большинстве) физически истребляли ненавистную расу, а верхи Деникина искали средств её «обезвредить».
По еврейскому вопросу мне пришлось вести разговоры и с Энгельгардтом, и с Тырковой, заведовавшей иностранным отделом ОСВАГа. Получая инструкции, я отлично сознавал, что по приезде в Европу мне придётся немедленно бросить их в корзину, если я не желаю провала делегации. Но спорить с деникинскими главарями по еврейскому вопросу было бесполезно, и я внимательно слушал, считая, что это единственный способ похоронить эти идеи, овладевшие тогда буквально всеми.
Нератов мне однажды таинственно признался, что, по его убеждению, миром правит неведомая «пятёрка» евреев-масонов. Я ему шутливо сказал, что если это так, то имеет смысл пристать к «пятёрке», ибо это уж слишком для нас, простых смертных, выгодно. Но Нератов даже не улыбнулся, заметив, что «русская интеллигенция никогда не поверит в закулисную мощь масонства». Тыркова предложила известную «харьковскую резолюцию кадетскому съезду», призывавшую, чтобы русские евреи-небольшевики повлияли на своих единоверцев в большевистских кругах, дабы те перестали поддерживать большевиков, и она вместе с Энгельгардтом пыталась провести эту мысль в иностранной политике Деникина.
По мнению этих двух весьма влиятельных лиц, я должен был не только не скрывать в Европе и Америке антисемитизма как Добровольческой армии, так и деникинского правительства, но, наоборот, развернуть огромный материал на сей счёт, который тщательно собирали в ОСВАГе для нашей делегации. Погромы деникинской армии надо было объяснять стихийным возмущением народа против юдократии большевизма, следовало при этом отметить и случаи красноармейских погромов евреев, что показывало на всероссийское распространение антисемитизма в толщах народных масс. Были ссылки и на Петлюру и его войска. Таким образом, надо было обосновать и универсализировать антисемитское движение в России и объяснить причины этого движения.
Европейским и американским евреям предлагалось поддерживать Добровольческую армию и Деникина, так как твёрдая государственная и законная власть — единственное спасение для России от стихийного народного гнева. Евреи всех стран, если они желали спасения еврейской расы в России, должны были повести беспощадную борьбу с евреями-большевиками, этими прямыми виновниками антисемитского движения в России. Мало того, иностранные евреи должны были дать свои капиталы Деникину, который один только мог спасти Россию от всеобщего погрома, неминуемого при свержении большевизма. В частности, в САСШ мне предлагалось войти в сношения с антисемитскими американскими кругами (главным образом республиканцами в противоположность демократам, среди которых евреи занимали прочные позиции) и найти с ними общий язык. Воздействовать на еврейство в желательном смысле и одновременно вести с ним борьбу — вот что мне поручалось.
На моё замечание, что едва ли евреи, столь практичные в финансовом отношении, захотят давать деньги на борьбу с ними, Энгельгардт ответил так: «Пусть евреи знают, что мы им враги, но пусть они помогают нам, так как мы враги культурные, сторонники права и справедливости, а русская народная стихия, если не будет иметь над собой сдерживающей руки, явится для них бичом Божиим, который истребит сотни тысяч неповинных жертв».
Эти мысли не скрывались и, конечно, дошли до евреев. В Константинополе, например, еврейским международным благотворительным обществом был скуплен ряд домов для помещения евреев в случае победы Деникина и необходимости спешного бегства! Такова была квадратура круга, которую я должен был разрешить в Америке по еврейскому вопросу: убедить евреев поддержать деникинское правительство, не скрывавшее своего антисемитизма, взять, так сказать, в свои руки антисемитское движение. Задача нелёгкая!
Главным делом нашей делегации в САСШ было добиться их поддержки в борьбе с большевизмом. Большевизм рассматривался в деникинских кругах как «мировое зло», в исчезновении коего, естественно, были заинтересованы все правительства и народы. Добровольческая армия была как бы авангардом мировой цивилизации, спасавшим не только русскую культуру, но и все страны от неминуемого нападения большевизма («мировая революция»). Естественно также, что успешность борьбы с «мировым злом» требовала «мировой солидарности», иначе борьба не могла быть доведена до конца.
Для того чтобы обосновать эту истину в условиях осени 1919 г., надо было, очевидно, прежде всего дать точное определение большевизма. Между тем деятели деникинского правительства подменяли большевизм социализмом, примешивая к этому и антисемитизм. Из многочисленных совещаний, которые были посвящены нашей американской делегации, я вынес определённое убеждение, что если бы мы точно следовали нашим инструкциям, её задача осложнилась бы до крайности. На нас взваливалась не только пропаганда борьбы с большевизмом, т.е. с советским правительством в России, но и с социализмом и международным еврейством чуть ли не во всём мире.
Мало того, я получил и инструкции касательно демократии. Нам предлагалось не смешивать демократию с социализмом в том смысле, что если социализм, западноевропейский или американский, почитался тайным союзником и сообщником большевизма, то буржуазно-демократический режим в Европе и в САСШ не должен был подвергаться критике с нашей стороны. Наоборот, мы должны были вскрывать антидемократичность советского правительства, разогнавшего Учредительное собрание и вообще в системе классовой диктатуры всеми методами представлявшего антипод буржуазной демократии. Антидемократичность Советов должна была быть нашим главным аргументом в борьбе с большевизмом, но, с другой стороны, нельзя было, по выражению Нератова, «развёртывать безоговорочно демократические знамёна», надо было «развернуть» их так умело, чтобы потом суметь их «свернуть».