Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 46)

Немцы, которые пытались заигрывать с Деникиным, на это и рассчитывали. Они зондировали почву: что может дать им Добровольческая армия в случае, если с их тайной помощью добровольцы попадут в Москву? В полной мере планы немцев не были раскрыты, так как Деникин самым решительным образом отказался входить в какое-либо общение с ними, дабы не компрометировать своё доброе имя в глазах союзников. То же самое сделал Сазонов в Париже, поступив так же, как в 1916 г. в Петрограде, когда немецкие агенты пробовали заговорить с ним на тему о сепаратном мире.

Нетрудно видеть, что обстановка для России осенью 1919 г. по сравнению с 1916 г. была совсем иная. Надо сказать, что деникинцы и сам Деникин рассуждали так: если мы вступим в соглашение с немцами, то нам придётся им за это платить, а между тем авось и так Москву возьмём. Трудно судить, что бы мог дать шахматный ход переговоров с немцами в условиях осени 1919 г., когда Добровольческая армия ещё двигалась вперёд по направлению к Москве, когда за Харьковом добровольческие отряды дошли до Орла и когда, следовательно, предательство немцев в Москве могло бы быть сигналом к движению в самой Москве, в Петрограде или просто повести к частичной деморализации советской армии на каком-либо существенном пункте добровольческого предмосковского фронта. Всё это теперь лишь догадки. Немцы кое-что могли сделать, но что именно? Этот вопрос остался навсегда не решённым вследствие категорического отказа Деникина пуститься, в дипломатическую авантюру.

Я ещё раз подчёркиваю, что силой и слабостью Деникина во внешней политике было отсутствие авантюризма. Между тем, вся военная стратегия, как раз наоборот, была сплошной авантюрой. Можно провести сравнение между гетманской Украиной времён Скоропадского, где дипломатия была сплошной авантюрой от чуть ли не союза с Вильгельмом II до мечты о союзнической оккупации всей Украины в момент ухода оттуда немцев, а военное дело было лишено всякого авантюризма, выражаясь в чахлых попытках маленьких гарнизонов, и деникинской системой, где вся война была основана на самом бесшабашном авантюризме едва объединённых внешней командой отрядов молодёжи, а дипломатия была в мёртвом оцепенении шаблонов великодержавного союза с Антантой.

И тот и другой потерпели неудачу — военный авантюризм Деникина и дипломатический авантюризм Скоропадского. Совокупностью всех изложенных соображений, подкреплённых, безусловно, кроме того, и самонадеянностью полководцев Добровольческой армии, объясняется их отказ войти в сношения с немцами. Сазонов и Нератов поспешили тотчас же использовать немецкие происки, откровенно рассказав о них союзникам, что опять-таки вызвало их благоприятный отклик, выразившийся с английской стороны в большем подвозе снаряжения, а с французской — в посылке Лорис-Меликова, о чём я расскажу ниже.

Чтобы дополнить эту картину отношений к союзникам и немцам, надо сказать и о славянских народах. Славянство как звено в отношениях с Западной Европой, могущее в этот критический момент истории России послужить мостом между Антантой и Добровольческой армией, привлекало, конечно, весьма большое внимание и Сазонова, и Нератова. В самом деле, Россия вступила в войну из-за Сербии, но ведь имелось в виду освобождение всего славянства, а не только защита балканского. В актах по польскому вопросу сначала царского, а потом и Временного правительства последняя стадия борьбы германо-мадьярства со славянством в русской внешней политике прослеживалась с полной ясностью. Естественно было в таком шатком положении опереться именно на славян. Я не касаюсь здесь сибирско-чешской эпопеи, которую я ни прямо, ни косвенно не мог наблюдать, находясь на совершенно противоположном конце России. Но мысль о том, чтобы искать помощи у западноевропейских и балканских славян, была предметом самых оживлённых дебатов в Таганроге.

Здесь надо отделить официальную политику Деникина, т.е. Сазонова и Нератова, от попытки более или менее авантюристического свойства, которая была предпринята в виде посылки особой делегации в славянские земли, в ней негласно от дипломатической канцелярии Деникина участвовал известный по I и II частям моих записок князь Л.В. Урусов. Официальная политика Деникина в славянском вопросе состояла в поддержании дружественных, чисто академических, впрочем, отношений с Югославией и Чехословакией. С Болгарией особых сколько-нибудь интересных отношений не было, но отношения с Польшей представляли, как этого и следовало ожидать, и чисто военный интерес.

Русско-польские отношения в этот период находились в явном тупике. Не было сомнения, что поляки были прямыми союзниками Деникина по военно-стратегическому положению вещей, но вылиться в союз настоящий, т.е. вполне оформленный, с обязательствами для той и другой стороны, с общеобязательным планом военных действий эти отношения никак не могли. Это обстоятельство имело самые важные и прямо катастрофические последствия как для Деникина, так и в особенности для Врангеля. В эпоху Врангеля эти русско-польские отношения благодаря руководству внешней политикой П.Б. Струве вылились и в определённую идеологическую формулу. При Сазонове этого не было. Была большая путаница в понятиях, и совершенно отсутствовало желание внести в эту сумятицу какой-то порядок. Я читал с особенным вниманием всю секретную переписку деникинского дипломатического архива в этой области и никак не мог найти руководящей нити политики Сазонова и Деникина, а между тем практически польский вопрос представлял огромнейшее значение для всего последующего хода событий.

Как я отмечал во II части моих записок, Временное правительство в акте от 15 марта 1917 г. согласилось на независимость Польши на определённых условиях: а) Польша создавалась в этнических границах, которые, в свою очередь, должны были быть определены учредительными собраниями России и Польши по взаимному соглашению, и б) Польша должна была состоять в военном (свободном) союзе с Россией. Иначе говоря, этническая Польша дипломатически и военно-стратегически должна была находиться в русской орбите. На этих условиях Сазонов и Нератов — оба убеждённые противники всякого дипломатического авантюризма — и пытались «преемственно» строить свою политику в отношении Польши.

Между тем Польша получила независимость от Версальского конгресса. Что же касается её восточных границ, то, как упоминалось в тексте Версальского мира, этот вопрос надо было решить лишь по соглашению с Россией. Таким образом, волей-неволей Польше надо было бы столковаться с Россией. Кто же мог дать ей лучшие условия — Деникин или Советы? И кто из них мог стать настоящим хозяином Российского государства? Это должно было решиться лишь в процессе гражданской войны. Польша фактически находилась в постоянных военных действиях с Советами, но чтобы эта фактическая война привела к решительному благоприятному концу, надо было не только воевать параллельно с Добровольческой армией, но и сговориться с нею.

Эти попытки сговориться с Деникиным предпринимались в Варшаве через посредство дипломатического представителя Деникина Г.Н. Кутепова, о котором я упоминал в связи с приглашением меня на службу к Деникину осенью 1918 г. Г.Н. Кутепов, с которым мне пришлось работать в министерстве в 1914–1917 гг., свою дипломатическую карьеру делал на Балканах и в Европе и считался в Ближневосточном отделе одним из способных молодых дипломатов. В дипломатической канцелярии при Деникине Кутепов до приезда Татищева был помощником Нератова. После Кутепов был назначен в Варшаву, а в помощники к нему — 1-й секретарь нашего посольства в Париже В.М. Горлов, мой бывший начальник и помощник Нольде, о котором я писал в I части моих записок.

Горлов, помещик Царства Польского, где его отец имел майорат, был знатоком польского вопроса, но отличался крайним полонофобством. Такое назначение было поэтому в высшей степени неудачным, не говоря уж о том, что Горлов отнюдь не был профессиональным дипломатом, а попал в министерство иностранных дел уже в возрасте сорока лет, имея солидный стаж бюрократической службы. Добавлю, что эту бюрократическую службу Горлов начал именно в канцелярии варшавского генерал-губернаторства. Это тот тип русского чиновника, который был представителем и проводником потерпевшей крушение политики «обрусения» Царства Польского. Почему понадобилось этого явного представителя царского режима, гордившегося своим камергерством и полонофобством, посылать в Варшаву? Татищев справедливо говорил, что это последний человек, которого можно было послать. Сазонов, по-видимому, послал его из-за знания польского языка и ещё больше потому, что Горлов ему надоел в Париже, где он держал сторону Маклакова против Сазонова.

Как бы то ни было, Горлов попал в Варшаву и, как и надо было ожидать, не столько был помощником Кутепова по части сближения с поляками, сколько всячески этому мешал, ненавидя поляков всеми фибрами своей души. Вспоминая, как у нас в Юрисконсультской части Горлов в пику Нольде всегда ругал поляков и первое время относился ко мне подозрительно «за польскую фамилию», я действительно ужаснулся странному выбору Сазонова. В самом деле, если бы надо было посеять недоверие к нашему первому посольству в Варшаве, то это был человек вполне для того подходящий.