Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 44)

Вторая причина коренилась в самом душевном складе Сазонова — человека твёрдого и честного в самом лучшем патриотическом смысле слова, но человека шаблонов и трафаретов. Поскольку в эпоху мировой войны требовались твёрдая линия поведения и неуклонное следование традиционным русским целям внешней политики, Сазонов был превосходен. Если кто и спас царскую Россию от сепаратного мира с немцами, то только Сазонов. Его тень в дипломатическом ведомстве в лице Нератова и весь состав ведомства не позволили Штюрмеру осуществить свои тайные замыслы. Но у Сазонова при этой твёрдости характера и мужестве в защите интересов России не было ни малейшей эластичности, не говоря уж о настоящей творческой силе крупного дипломата. Не было у него того суворовского глазомера, который так же необходим в дипломатии, как и в стратегии, но зато было другое — темперамент.

Сазонов не сумел приспособиться к совершившемуся грандиозному изменению мирового международного положения после окончания мировой войны, но он не мог оставаться равнодушным к тому попранию интересов России, которое позволяли себе на каждом шагу союзники на Версальском конгрессе. Отсюда полная темперамента «протестующая» дипломатическая переписка Сазонова, производившая как на союзников, так и на наших прежних подданных, вступивших на путь нового государственного бытия и протежируемых союзниками, отрицательное впечатление. Тот жар, с каким Сазонов выступал в защиту России, не только не приводил к цели, но, наоборот, создавал вокруг него, а следовательно, и вокруг Колчака и Деникина ореол враждебности, только мешавшей антибольшевистскому делу.

Союзники на Версальском конгрессе шутили, что Сазонов со своими протестами взял на себя роль советского представителя на конгрессе. Они были неправы, так как большевики были неизмеримо уступчивее Сазонова. Сам Сазонов в Париже мне говорил в момент падения Деникина, что он «по канату ходить не умеет». А положение было таково, что Колчаку и Деникину требовался именно такой человек, который сумел бы пройти по канату, протянутому историей над Версальским конгрессом. Весьма вероятно, что в составе дипломатического ведомства было бы трудно найти такое лицо (скорее уж на это мог бы годиться покойный А.П. Извольский), но ведь для гения нет закона — Талейран не был дипломатом по профессии.

По моим наблюдениям впоследствии, лица, стоявшие вне дипломатического ведомства, но попавшие в него потом случайно, как то В.А. Маклаков или Б.А. Бахметьев, послы в Париже и Вашингтоне, при всех их талантах совершенно не годились для выпавшей им роли, и тот и другой, каждый по-своему, сумели только «сохранить себя». Для России этого было мало. Но если Россия, на своё несчастье, не имела Бонапарта для военных дел и Талейрана для дипломатических, то у неё были бесчисленные кадры людей, которые подражали и тому и другому, друг против друга интригуя, сводя на каждом шагу личные счёты в ущерб общему делу. Не касаясь сейчас военной стороны, которая имела в этот момент совершенно исключительное значение для внешней политики, должен сказать, что в дипломатической области эта личная закулисная борьба была, к сожалению, не менее вредоносна, чем в военной.

В чём я смог сразу же убедиться, знакомясь с секретным архивом нашей дипломатической канцелярии в Таганроге, так это в отсутствии «единого дипломатического фронта», несмотря на то что Сазонов был официальным министром иностранных дел как Колчака, так и Деникина и был единственным, кто мог говорить в международной политике от лица обоих. Между тем Колчак и Деникин мыслили в международных вопросах по-разному, а Сазонов думал по-своему и считал себя связанным лишь собственными взглядами. В противоположность Нератову, он относился без всякого благоговения к Деникину, так же как и к Колчаку. Он считал, что эти люди, выдвинувшиеся более или менее случайно на первый план, должны были гордиться тем, что их министром по иностранным делам является человек, руководивший внешней политикой России в момент её наивысшего могущества, а их соображения дипломатического порядка признавал ничего не стоящей «отсебятиной».

Мало того, при Деникине состоял Нератов, на которого Сазонов смотрел не как на авторитет для себя, а как на своё alter ego. Что же касается Колчака, то у него на роли начальника дипломатической канцелярии был некто Сукин, совсем молодой человек (тридцати лет), ничем не интересный, бывший секретарь посольства в Вашингтоне. Этот самый Сукин, носивший столь неблагозвучную для русского уха фамилию, командированный Бахметьевым для «связи» к Колчаку, чрезвычайно возгордился и поставил себя с совершенно наивным в дипломатических вопросах Колчаком чуть ли не в положение министра. Конечно, Сазонов смотрел на молодого выскочку не только с высоты великодержавного снобизма, с которым он обращался с союзниками, но и с истинным презрением, не зная, как его сплавить из Сибири.

Между тем дело осложнялось: Сукин был доверенным лицом Бахметьева, который благодаря своему положению в Вашингтоне оказал большое влияние на Колчака. Сазонов всё время хотел послать кого-либо для замены Сукина, но все крупные чины — Нольде, Петряев и другие видные чиновники — отказывались ехать в Сибирь, и Сукин так и остался до конца колчаковских дней, распростившись с ним лишь для того, чтобы спасти свою жизнь. Каковы бы ни были намерения Сазонова, ему приходилось по его официальному положению переписываться с Колчаком через посредство своего молодого коллеги Сукина. Переписка, копии которой посылались в Таганрог, носила характер полемики самого непристойного свойства. При этом Сукин «поручал», «настаивал» и даже «требовал», прикрываясь именем Колчака, а Сазонов решительно «отказывался от поручений», «настаивал на противоположном» и «напоминал о невозможности требовать, так как из Сибири нельзя разобраться в сложности международного положения».

Были выходки и совершенно недопустимые. Так, в одной телеграмме Сукин писал Сазонову, что ему сообщается данное «поручение» «не для полемики, а для исполнения», на что Сазонов отвечал угрозой ухода, если тон обращения с ним не переменится. Для всякого читавшего эту секретную дипломатическую переписку, главным образом телеграфную, было ясно, что никакой политики нельзя было вести при таких личных отношениях, а между тем Колчак официально был признан самим Деникиным в качестве верховного правителя, и в Париже надо было сохранять хотя бы внешний декорум некоторого почтения к нему.

На юге России, как известно, только Деникин был сторонником провозглашения Колчака верховным правителем. Он приказал повесить его портрет и расставить гипсовые бюсты в официальных местах, но, например, в ОСВАГе, где вся пропаганда велась от имени Колчака, огромный бюст его лежал в углу кабинета Энгельгардта, заведующего ОСВАГом, прикрытый грязной тряпкой — ею мыли пол и клали на непригодный бюст для высыхания. Я уж не говорю о многочисленных остротах на эту забавную тему. Колчак с таким же успехом мог почитаться верховным правителем юга России, как и богдыханом Китая.

С Деникиным у Сазонова переписка велась через Нератова. Само собой разумеется, эта переписка носила совсем иной характер. Нигде не видно было ничего похожего на то, что попадалось на каждом шагу в переписке с Сукиным. По форме всё было выдержано в изысканном дипломатическом стиле, с проявлением должного взаимного уважения и внимания. Но при этом, несмотря на все старания Нератова разрешить квадратуру круга — совместить требования Сазонова с требованиями деникинских кругов, разница во взглядах была огромная. Сазонов в совершенно недвусмысленной форме требовал от Деникина побед и считал, что до тех пор, пока Деникин не дошёл до Москвы, с союзниками разговаривать не о чем. Деникин и все стоявшие за ним военные круги, наоборот, считали, что союзники, если желают занятия Москвы, должны открыто встать на путь прямой интервенции. Напрасно Нератов на моих глазах убеждал военных, окружавших Деникина, что окончание войны и совершившаяся демобилизация союзных армий не позволяют думать о вмешательстве союзников в русские дела и приходится в борьбе с большевиками полагаться лишь на самих себя. Всё военное окружение считало Сазонова виновником того, что союзники не желают встать на путь активной помощи Добровольческой армии.

Здесь я подхожу к самому роковому для всего белого движения вопросу: весь генералитет не только Деникина, но и Врангеля считал, что союзники в ответ на лояльность к ним, переходившую действительно за грань житейской логики, не только должны, но и в самом деле помогут Добровольческой армии и ни в коем случае не допустят победы большевизма на всей территории России. Верить противоположному они не хотели, считая, что Сазонов, лично обидевшийся на весь мир, не желает дать себе труда представить союзникам аргументы достаточно веские, чтобы заставить их немедленно выслать нужное количество войск.

В.А. Маклаков оказал плохую услугу Сазонову своей осенней поездкой к Деникину, так как, желая быть приятным, не в такой резко отчеканенной форме говорил о невозможности интервенции, и это убедило и самого Деникина, и окружавших его, что Сазонов не проявляет должного усердия. Маклаков поступил так вопреки своей совести, но этот его не лишённый коварства шаг объясняется неприятным положением лично Маклакова, который благодаря Сазонову оказался, как аутсайдер, вне дипломатического ведомства и таким не вполне добросовестным способом подкладывал Сазонову свинью.