Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 43)

В этот мой первый приезд в Таганрог я не успел, конечно, ознакомиться даже в общих чертах с положением дел во внешней политике. Я попросил у Нератова разрешения познакомиться с секретным архивом дипломатической канцелярии, так как, поеду ли я в Америку или буду юрисконсультом канцелярии, такое ознакомление было мне совершенно необходимо. Нератов тотчас же дал мне разрешение, и через три дня я приехал уже с этой целью. Сначала я, однако, побывал у Энгельгардта, который сказал мне, что на этой неделе будет докладывать в Особом совещании (т.е. фактическом Совете министров Деникина) о нашей делегации в Америку и упомянет обо мне как о представителе дипломатического ведомства. Энгельгардт спросил меня, как отнёсся к моему назначению Нератов. Я рассказал ему о том, что было в Таганроге, и прибавил, что хотя я не имею ещё окончательного согласия Нератова, но, насколько я его знаю, он согласится, иначе он принял бы со мной более решительный тон. Энгельгардт был этим доволен, так как при категорическом отказе Нератова возникли бы затруднения в Особом совещании и пришлось бы прибегнуть к авторитету самого Деникина. Тон разговора с Энгельгардтом был самый оптимистичный, он настаивал на скорой отправке делегации.

Когда я вторично приехал в Таганрог, то предупредил Нератова, что вопрос о всей делегации и, в частности, обо мне лично будет поставлен в Особом совещании в течение ближайшей недели. Нератов уже успел, по-видимому, примириться с мыслью, что я поеду в Америку, и хотя как-то неопределённо протестовал по поводу такой быстроты решения, говоря, что напрасно я думаю, будто всё пойдёт так гладко, но не упоминал больше о том, что мой отъезд поставит его в безвыходное положение, принимая во внимание возможность развёртывания дипломатического ведомства в Москве. Были и прямые признаки того, что ему даже нравилась мысль о посылке именно меня, т.е. человека, которого он знал и считал во всех отношениях «своим» в дипломатическом ведомстве.

Нератов подробно рассказал мне о своём собственном положении при Деникине. Во-первых, его теснили военные, которые вообще в эпоху гражданской войны часто отодвигали на второй план официальное штатское правительство как при Деникине, так и при Врангеле. Это была так называемая «милитаризация правительства». Во-вторых, это были общественные деятели партийного толка, которые смотрели на Нератова как на «спеца» и за пределами дипломатического ведомства совсем с ним не считались, что по некоторым вопросам, вроде польского, ставило Нератова в тяжёлое положение. Наконец, в-третьих, о чём Нератов молчал, но что я знал из других источников: Нератова считали лишь временным заместителем Сазонова, а последний между тем и не думал приезжать в Ставку Деникина, т.е. в Таганрог.

К характеристике положения Нератова надо также добавить, что он с благоговейным почтением относился к самой личности Деникина. Он смотрел на Деникина как на своего рода монарха и каждый раз, отправляясь к нему, волновался так же, как в своё время волновался при поездках в Царское Село или в Ставку к государю на фронт. Мало того, за всё время моего пребывания в Таганроге, вернее, наездов туда Нератов ни разу не позволил себе при мне никаких критических замечаний в отношении самого Деникина. Таким образом, он был настоящим «деникинцем» и по духу, и по положению, чего совсем нельзя было сказать о правительственных лицах как вне, так и внутри дипломатического ведомства. Так, например, Сазонов, когда я видел его в Париже ещё до окончательного падения правительства Деникина, отозвался о последнем весьма ядовито, назвав его «превосходным солдатом, посредственным полководцем, плохим политиком и никуда не годным дипломатом».

Впоследствии я узнал, что наряду с вполне лояльным деникинским ядром существовала и совсем к нему нелояльная периферия, за куликами которой находился П.Н. Врангель. Но, даже если принять во внимание все вышеотмеченные особенности положения Нератова, следует сказать, что сам Деникин его очень ценил и вообще он по вопросам внешней политики считался непререкаемым авторитетом. Беда лишь в том, что в эту эпоху трудно было провести грань между внешней политикой и внутренней. Так было с польским вопросом, как и вообще с вопросом всех окраин, фактически отделённых от России, а также Кавказа, который в деникинское время играл выдающуюся роль.

В отношении своей собственной линии поведения в международной политике Нератов остался верен себе. Его политика, политика Сазонова, была выражением лояльности к союзникам 1914 г., которая была так характерна для Сазонова в 1914–1916 гг., в бытность его ещё царским министром иностранных дел. Сазонов, подписавший в начале войны Лондонское соглашение о незаключении сепаратного мира, остался верен своей подписи, несмотря на то что Россия, фактически находившаяся в руках большевиков, не сохранила верности своим обязательствам. Сазоновская политика поэтому принимала уже характер чисто личной лояльности к союзникам, и, получив влияние на Деникина, Сазонов при посредстве Нератова поддерживал эту лояльность до самых крайних пределов человеческой логики.

Это в особенности любопытно потому, что сам Сазонов был чрезвычайно оскорблён полным пренебрежением союзников на Версальской конференции к делу гражданской войны и к его, Сазонова, личности. Несмотря на эту личную обиду, так остро им воспринимаемую, Сазонов как министр никогда от этой лояльной линии поведения не отклонялся, равно как и его alter ego Нератов. Когда уже в ноябре 1919 г. из-за появления в Ростове каким-то образом попавших туда полуофициальных немецких агентов по городу разнёсся слух, будто Деникин заключает союз с немцами, то в Особом совещании Нератов сделал подробный обзор тогдашнего международного положения, категорически отвергнув возможность какого бы то ни было изменения раз навсегда принятой линии поведения в отношении союзников.

Пикантность положения в отношении немцев заключалась в том, что Версальский мир положил конец мировой войне, между союзниками и немцами установились уже новые, мирные отношения, Деникин же, как и Врангель, считали себя преемниками старой официальной России, а совсем не каким-нибудь новым южнорусским государственным образованием, и поскольку ни царская Россия, ни Временное правительство не заключали мира с немцами, то Деникин теоретически считал себя находящимся в войне с ними. Само собой разумеется, это была чисто академическая позиция, никто из южнорусского правительства не помышлял о военных действиях против немцев, но в то же время никто и не думал о возможности восстановления каких бы то ни было хотя бы чисто фактических, ни к чему не обязывающих отношений. Получалась картина лояльности к союзникам большей, чем проявляли сами союзники. С другой стороны, такая лояльность не отвечала первому требованию международных сношений, а именно принципу взаимности. В то время как союзники совсем не желали на Версальском конгрессе признавать Сазонова, последний во всём мире признавал только их.

Сила и слабость сазоновско-нератовской политики заключались в полном отсутствии в ней элементов авантюризма. Сазонов не подписал за время гражданской войны ни одного акта, из-за которого Россия могла бы потерпеть хоть малейший ущерб в будущем. Наоборот, вся его, кстати сказать, весьма обширная переписка с союзниками полна документов, содержащих протесты против изменения территории России и ущемления её экономических интересов. В этом была сила сазоновской позиции. Слабость её заключалась в том, что в ней не было не только ни малейших признаков дипломатического творчества, но даже элементарного приспособления к изменившемуся положению вещей. Получились окостенение, ригоризм и схоластика. Гётевское «остановись, мгновенье, ты прекрасно» смело можно отнести к Сазонову в эпоху гражданской войны, можно даже совершенно точно установить дату этой злосчастной остановки — 1916 г., последний год его министерства. Всё, что произошло за пределами этого года, Сазоновым не признавалось.

Поэтому чтение как официальных актов, так и всей секретной дипломатической переписки, которую я получил возможность изучить в Таганроге, производило на меня самое гнетущее впечатление. Если, наблюдая Сазонова в 1914–1916 гг., я не мог не восхищаться последовательностью общей линии его поведения (хотя были, конечно, и промахи, притом весьма существенные, например Болгарская война 1915 г., о чём я писал в I части моих записок), то теперь действия Сазонова в Париже были беспомощны и неудачны. Это можно объяснить двумя причинами.

Во-первых, Сазонов в эпоху гражданской войны и Версальского конгресса был лишён всего огромного технического аппарата, который обслуживал его как царского министра иностранных дел. Можно сказать, что А.Н. Мандельштам был в это время почти единственным его советчиком, не считая Нератова, который оставался на юге России. Только летом 1919 г. Нератов на короткий срок приехал в Париж, но Версальский конгресс уже кончался. Правда, там, в Париже, были ещё А.П. Извольский (он, впрочем, скоро умер) и М.Н. Гирс, но о последнем я скажу позднее, повествуя о том времени, когда он стал руководителем внешней политики при Врангеле.