Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 35)

При всём моём скептицизме в отношении возможности победы антибольшевизма, учитывая настроения масс в эту эпоху, я не мог не откликнуться на призыв Сазонова, считая, что если что и можно было сделать для России в это время, то не в самой России, а именно на Версальском конгрессе. Зная, что в Париже никого из юрисконсультов нет, да и вообще за границей тогда из международников был лишь А.Н. Мандельштам, которого Сазонов недолюбливал, как я это отмечал в I части моих записок, я не сомневался, что Сазонов искренне считал моё присутствие «необходимым с патриотической точки зрения».

Не знаю, конечно, каковы были бы результаты моей дипломатической работы с Сазоновым в эту эпоху, если бы мне удалось добраться до Парижа, но плоды его сотрудничества с А.Н. Мандельштамом были убийственны. Когда я позже читал все эти меморандумы, посылаемые Сазоновым и составленные Мандельштамом, у меня волосы становились дыбом. Трудно было представить себе что-либо более неуместное в такую минуту. Сазонову не только не удалось создать благожелательную атмосферу для антибольшевистской России, которой союзники были стольким обязаны, но он оттолкнул от себя и русские инородческие круги своим непримиримым отношением к их национальным стремлениям, отнюдь не несовместимым с интересами России. Сазонов на всё происходившее на Версальском конгрессе смотрел как на «измену» России и, охваченный национальной обидой, продолжал самого себя рассматривать как представителя могущественной державы, забывая, в чьих руках была Россия. Национальная обида смешалась с личной, Сазонов потерял всё своё прежнее самообладание, обиделся на весь мир и проиграл всё. Когда-то мне пришлось изучать в подробностях поведение Талейрана на Венском конгрессе. Сазонов в эпоху Версальского конгресса явился его антиподом. Но не буду предвосхищать событий.

Должен сказать, что я сделал всё, чтобы попасть в Крым, и из Екатеринослава под сочельник выехал окружным путём (ехать прямо было невозможно из-за прекращения движения) в Александровск. Ехать пришлось в теплушке, набитой до отказа простым народом. Исключение составляла небольшая группа немецких колонистов, одетых по-европейски в котелки и безупречные костюмы, что в этой компании выглядело странным. К этому надо прибавить, что чемоданы у них были новенькие, кожаные, изящные и также выделяли их в общей неприглядной обстановке. Доехав до Александровска без инцидентов к позднему вечеру, я вместе с этими молодыми людьми прошёл через город к другому вокзалу, чтобы оттуда ехать по большой магистрали в Крым.

Станция представляла из себя весьма гнусное зрелище революционных времён, это была странная смесь бедных или обедневших людей, даже спекулянты, без которых это время обойтись не могло, и те старались приобрести «защитный цвет», т.е. одевались намеренно неряшливо и неприметно. В так называемом «буфете I и II класса» была устроена ночлежка — люди валялись не только на скамьях, стульях и своих вещах, но и на полу, что было небезопасно для вещей. Буфет функционировал едва-едва, торгуя больше пустым чаем. Само собой разумеется, щегольская группа молодых немецких колонистов ярко выделялась из общей массы пассажиров. Из разговоров я сразу же узнал, что поездов в Крым давно (недели две) не было и будто бы будут завтра, но такими «завтраками» публику кормят каждый день.

Приготовившись провести ночь на стуле, я устроился рядом с немецкими колонистами, как вдруг явилась станционная стража для проверки бумаг. На мой паспорт (чиновника Министерства иностранных дел) не обратили внимания, зато одного из моих спутников заставили пройти в станционную жандармскую часть с чемоданами для их осмотра. Через некоторое время, примерно через час, произошёл новый осмотр пассажиров, и двух остальных немецких колонистов потребовали с чемоданами туда же. Так как первый не пришёл обратно, то у меня появились подозрения, правда, самого неясного свойства.

В третий осмотр внимание остановилось на мне. Меня спросили, какое отношение я имею к моим немецким спутникам. Я ответил, что никакого. Потом пошли расспросы, почему я очутился на юге России, раз мой паспорт из Петрограда. Я более или менее удовлетворительно ответил на эти вопросы и сослался на родных. Когда мне предложили пойти в станционную жандармскую часть для осмотра чемоданов, я отказался, заявив, что у меня ничего, кроме белья и платья, нет и, если желают смотреть, пусть осматривают на месте. Решительно отказавшись последовать за в высшей степени странной комендатурой станции, я, конечно, не подозревал, что этим спас свою жизнь. Надо сказать, что во главе стражи стоял высокий офицер с офицерским «Георгием», в бурке и папахе. Правда, все эти отличия могли быть и фальшивыми.

Часа через два наша зала внезапно наполнилась душераздирающими криками ввалившегося туда незнакомца в сером арестантском костюме. Лицо его было мертвенно-бледно, и он держался руками за левый бок и живот, издавая нечеловеческие крики и стоны. С левой стороны капала кровь, и когда он разжал руки, чтобы сесть на первый попавшийся стул, то все мы с ужасом увидели, что весь бок у него был залит кровью. Он кричал: «Убили, убили казаки!» Все повскакивали со своих мест и бросились к нему в страхе и изумлении, ничего не понимая. Увидев меня, этот незнакомец закричал: «Что же, вы меня не узнаете, что ли? Я с вами ехал с Екатеринослава. Нас было трое». Тут только я наконец узнал в этом окровавленном арестанте моего спутника — элегантно одетого немца-колониста. А тот с криками и оханьями наконец рассказал страшную историю.

Оказывается, станционная стража под видом осмотра завлекла одного за другим всех трёх немцев-колонистов в станционное жандармское отделение, раздела их и, переодев в арестантское платье, чтобы потом их не узнали, с конвоем провела в овраг недалеко от станции и там прикончила штыками, чтобы не устраивать лишнего шума, так как выстрелы по соседству со станцией наделали бы переполох. Несчастный, не до смерти заколотый, дополз до станции.

Нетрудно себе представить, какая паника овладела пассажирами в зале. Всё это заняло не более нескольких минут. Тут влетела знакомая нам по «проверке документов» команда с офицером в папахе и бурке и неизменным офицерским «Георгием» и громовым голосом потребовала очистить залу. Нас всех перевели в буфет III класса напротив, где мы и оставались до утра. Недобитого немца-колониста сейчас же на носилках унесли со станции, якобы в госпиталь.

Наутро, когда нам позволили выйти из запертого буфета, станционная стража «разъяснила», в чём заключалось это страшное дело. Оказывается, накануне была схватка с местными колонистами, которые расстреляли несколько «апанасовцев» (так называли себя властители Александровска, как мы узнали позже). В отместку здешняя станционная команда, по их выражению, «порешила» трёх немцев-колонистов, направлявшихся в те самые немецкие колонии, с которыми была война. Остальное нам было понятно — переодевание в арестантское платье и аккуратненькие кожаные чемоданы, составлявшие «военную добычу». Рассказывали это стражники с бахвальством, не скрывая своего удовлетворения по поводу удавшейся мести, и с явным желанием произвести устрашающее впечатление.

Что касается дальнейшего движения на юг, то было письменно объявлено, что такого движения не будет, и запрещался даже пешеходный путь вдоль рельсов под угрозой расстрела на месте. Вся ближайшая полоса на сорок вёрст была объявлена зоной военных действий, что вполне отвечало действительности.

Впоследствии, уже в Ростове-на-Дону, я узнал, что немецкие колонисты действительно с дикой жестокостью вели борьбу с махновцами, апанасовцами и прочими бандитами самых различных наименований, называвшимися общим именем «зелёные». Те, конечно, отвечали тем же. Не сомневаюсь, что, не откажись я пойти на осмотр, меня прикончили бы заодно, так как у стражи было подозрение, что я принадлежу к той же компании. Тогда и некоторые белые офицеры действовали совместно с немцами против «зелёных».

После этой трагической, прямо шекспировской ночи, подобной которой я потом не переживал, пытаться продолжать путь было бы самоубийством, в особенности для меня, прибывшего на станцию вместе с убитыми колонистами. Если бы я сделал такую попытку, меня бы, конечно, не пощадили. Не только на меня, но и на всю публику, среди которой были люди, по нескольку дней дожидавшиеся поезда в Крым, ночное происшествие произвело надлежащее впечатление, и утром вся станция опустела. Перейдя на другой вокзал, я в ожидании поезда, уходившего только днём, обошёл весь город и узнал, что он находится в руках какой-то «рабоче-социалистически-демократической власти» и эти апанасовцы (по имени их «вождя» Апанаса или Апанасова) были, оказывается, сторонниками Всероссийского учредительного собрания (так они называли себя в своих воззваниях к населению). Не дай бог, конечно, Учредительному собранию таких сторонников! В их прокламациях поносились и большевики, и белые и с особенной ненавистью упоминались немцы-колонисты, объявлявшиеся вне закона.

Город производил обычное для того времени впечатление опустевшего и запуганного. Я понял, что не скоро мне удастся попасть в Крым, чтобы оттуда уехать в Париж на Версальскую конференцию. Не такие были времена, чтобы можно было путешествовать по собственному желанию! Вернувшись на другой день поздно вечером домой в Екатеринослав, я моим рассказом настолько напугал родных, что мы просидели до раннего утра, обсуждая бедственное положение юга России, где чуть ли не каждый город находился в новой, часто совершенно неожиданной, полосе власти, вроде александровских апанасовских молодцов. Как ни грустно сознаться, но не было сомнения, что спокойствия можно было ждать лишь от единой власти — либо белых, либо большевиков. Чересполосица власти рождала только бандитизм и зверства, в которых русские люди гибли без всякой пользы для дела. Позже я слышал много рассказов в таком же роде, как моя «рождественская ночь 1918 г.».