Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 22)

Германофильство Нольде, приспособленчество людей, окончательно попавших под советское ярмо или после впрягшихся в белое движение, словом, та или иная политика нешуточных «контрактов с совестью» была не по плечу многим из тех, кто теоретически был готов на «талейранство». Нольде, несмотря на цинизм его высказываний, так же как и прямодушный до непозволительности Сазонов, не мог подписать фаустовский контракт за счёт России. Его деятельность, какой бы активной она ни была (свидание Нольде и Кривошеина с Мирбахом), была заранее обречена на неудачу, потому что у Нольде не было ленинского экспериментаторского подхода к России. Вот почему и вышедшая впоследствии книга Нольде о Ленине оказалась написанной в антибольшевистском духе.

Для Нольде, как и для очень многих русских интеллигентов, принявших участие в белом движении, несмотря на всю их «эластичность», Россия оставалась Родиной, и, как в истории о Соломоновом суде, они предпочитали, чтобы Россия осталась в большевистских руках, а не была рассечена иностранцами. С уверенностью говорю, если бы Нольде и Кривошеин убедили Мирбаха и германское правительство в необходимости свержения большевиков, то через несколько дней они вышли бы в отставку (как это было с Нольде и Струве в мае 1917 г. в связи с уходом Милюкова) не в силах преодолеть брезгливости по отношению к германским хищникам в эпоху Брест-Литовского мира.

Я ушел от Нольде, мысленно успокоенный, что из его попыток повернуть колесо русской истории ничего не выйдет именно по этим внутренним психологическим причинам. Таков был вывод из всего саботажного движения. Люди, которые впоследствии подняли братоубийственную гражданскую войну, где «русские сражались с русскими» (выражение красноармейца во время гражданской войны, слышанное мною и произнесённое с характерным хвастовством и молодечеством), эти самые люди не могли договориться в кабинете с глазу на глаз с немцами, которые им не доверяли, считая их лучшими патриотами, чем Нольде и Кривошеин хотели казаться. Немцы знали, что только крайне левая фракция русской интеллигенции, а именно те, для кого интернационал стал «анационалом», только те могли предать Россию, надеясь отыграться на другом, т.е. на мировой революции, будто бы неминуемой после мировой войны.

Через несколько дней я снова уехал в Нижегородскую губернию, в Сормово. Позже я вернулся в Петроград лишь для того, чтобы с ним проститься. В Сормове я пробыл с июня по сентябрь 1918 г., причём здесь мне пришлось впервые для себя лично решать вопрос об отношении к большевикам, уже, так сказать, с семейной точки зрения. Как я писал выше, именно здесь я получил приглашение на советскую дипломатическую службу «как сын Н.Г. Гарина-Михайловского», морально и материально поддерживавшего марксизм в России и основавшего первую легальную марксистскую газету в Самаре (начало 90-х годов). Это предложение было передано мне через моего зятя; тот встретился в Москве с одним из членов ЦК коммунистической партии Л.М. Михайловым, служившим когда-то частным секретарём у моего отца, человеком, которому мы всегда протежировали и который постоянно и во время войны бывал у нас в Петрограде.

Михайлов отлично знал о моей деятельности в министерстве. Он сам писал на дипломатические темы, подписываясь «Diplomaticus», и у нас часто бывали споры, ибо он придерживался совершенно иного взгляда на политику, чем я. Получив значительное влияние в партии, Лев Михайлович не мог, конечно, забыть о нашей семье не только потому, что видел от неё столько хорошего, но и потому, что знал, как никто, о материальной поддержке социал-демократической партии моим отцом в 90-х годах и начале 900-х. Ему очень хотелось привлечь меня к советской дипломатической службе. Встретив в Москве моего зятя, он спросил, где Гаря (моё уменьшительное имя), и сказал, что Чичерин налаживает дипломатический аппарат и я им буду чрезвычайно полезен. Мой зять ответил, что не знает, где я нахожусь, хотя я в это время жил у него в Сормове. Тогда Михайлов просил передать мне, когда выяснится моё местопребывание, чтобы я немедленно явился к Чичерину, всё остальное «устроится само собой».

Здесь, у моей сестры в Сормове, вдали от всяких саботажных комитетов я просто в силу сложившихся семейных обстоятельств мог бы без всякого труда перейти на советскую дипломатическую службу и занять немаловажный пост. Думаю, что в силу вышеупомянутых семейных антецедентов отношение ко мне коммунистической партии было бы нисколько не хуже, чем царского или Временного правительств. Если я этого не сделал, то лишь потому, что не мог смотреть на дипломатическую службу, как итальянские кондотьеры смотрели на военную. Ни для кого, однако, из наших чиновников, перешедших затем на советскую службу по дипломатической части, этот переход не был столь простым и естественным, а может быть, и выгодным, каким он был бы для меня.

В связи с этим считаю нужным отметить переход к большевикам в это лето 1918 г. нескольких чиновников, а именно Н.В. Муравьёва, сына бывшего министра, и А.В. Сабанина, который, как я писал, был очень заметным чиновником по II Департаменту (Консульскому), коим при царском правительстве управлял Нольде, а при Временном — Доливо-Добровольский.

Н.В. Муравьёв был, увы, фигурой, весьма характерной для дипломатического ведомства. Замечателен он был тем, что не имел никакой специальности и никаких особых знаний ни в какой области. Для него, следовательно, не существовало никаких препятствий к занятию любого поста. Человек ещё совсем молодой (тогда ему было 32 года), он тем не менее, не будучи ничем примечателен и не имея никаких заслуг перед министерством, беспрерывно замещал во время войны самые интересные и завидные для молодых чиновников должности. Так, он был в дипломатической канцелярии в Ставке главнокомандующего, отсюда с англичанами ездил на Мурман, затем несколько раз совершал по самым секретным делам курьерские поездки за границу и был на всех межсоюзных военных конференциях в качестве «представителя Министерства иностранных дел». Его «специальностью» во время войны стало «нахождение при генералитете», хотя он и был штатским. Вид его приобрёл даже некоторый военный оттенок, так как он скомбинировал себе какую-то особенную форму, среднюю между гражданской и военной («земгусарскую»), и в министерстве щеголял в высоких сапогах, чем поражал случайных посетителей.

Его должность была «чиновник по особым поручениям при министре», т.е. самая неопределённая. Часто бывал он и у нас в Юрисконсультской части (с Нольде он был на ты), опять-таки по неопределённым делам. Если ему поручалось случайно какое-нибудь дело, то он в лучшем случае его безнадёжно запутывал, в худшем — портил и всегда переходил на новое с повышением. И при царском правительстве, несмотря на его абсолютную бесполезность, им не пренебрегали, а при Временном, в эпоху М.И. Терещенко, он стал просто необходим. Терещенко в силу своего дилетантизма нуждался тоже в дилетанте «из дипломатов», и вот эту-то печальную фигуру царизма он приблизил к себе настолько, что сделал его «начальником кабинета министров» — должность, скопированная с парламентских западноевропейских стран, но у нас, как показали события, такая же излишняя, как и сам Н.В. Муравьёв. Муравьёв неотступно был с Терещенко, и когда произошёл переворот, то 27 октября 1917 г. при объявлении забастовки Муравьёв был среди участвовавших и голосовавших. В злобном настроении, еле сдерживаясь при виде Троцкого, Муравьёв уехал в Ставку якобы для организации чего-то вроде «отпора большевикам». Вскоре, однако, он попал в Москву, где занялся публицистической деятельностью в газете «Заря» с сильным националистическим оттенком.

Муравьёв, как я уже отмечал, «осведомлял» от имени министра наши посольства и миссии за границей о внутренних событиях в наивно-оптимистическом тоне. Эти «муравьёвские осведомления» беспрецедентны и, попав когда-нибудь в архив, явятся свидетельством непозволительного легкомыслия, которым отличалось министерствование Терещенко. Между тем именно Муравьёв в эпоху Временного правительства вместе с П.Н. Врангелем и адмиралом Бубновым сочинял в Ставке будущие штаты Добровольческой армии. Это мне рассказал князь С.А. Гагарин, служивший вместе со мной в 1920 г. в посольстве в Константинополе, а Гагарин был нашим чиновником в дипломатической канцелярии при Ставке и, следовательно, находился вполне в курсе того, что там делается.

Летом 1918 г. Муравьёв был привлечён к суду и обвинён в антибольшевистской деятельности, но во время процесса проявил «эластичность», публично раскаявшись на суде в своих публицистических статейках. Затем уже начинается «советская карьера» Муравьёва, сначала служившего у Троцкого по военно-дипломатической части, а потом у Чичерина по чисто дипломатической. Муравьёв решительно перекинулся к большевикам, и, наверное, ему нетрудно было доказать свою абсолютную бесполезность как царскому, так и Временному правительству и тем самым проложить себе путь к дальнейшим успехам. В эпоху белого движения союзные дипломаты, находившиеся при белых генералах, спрашивали меня с недоумением, как царский дипломат может служить большевикам. Мне приходилось с искренностью, которой они не верили, отвечать, пожимая плечами: «Какой же это дипломат!»