Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 21)

Несомненным было и то, что дипломатическая работа большевистской власти только начиналась. Техническая и политическая неудача с конечной капитуляцией большевистских агентов в Брест-Литовске научила их ценить настоящих кадровых дипломатических работников. Поэтому естественным было их стремление привлечь на дипломатическую службу старых чиновников, хотя бы и недавних саботажников. Что представлялось прямо необъяснимым, так это то, что предложение было направлено в комитет ОСМИДа, явно антибольшевистскую организацию, для занятия дипломатических постов в берлинском посольстве, т.е. самом ответственном и опасном для большевиков пункте. Ведь если бы комитет ОСМИДа «поставил» в берлинское посольство своих членов, кто мог бы поручиться, что он не сохранил бы с ними тайную связь? Таким образом дипломатическая подноготная большевистско-германских отношений была бы вскрыта. Иоффе явно этого не боялся, и его предложение по своей смелости граничило с вызовом, ведь он предлагал нам, комитету ОСМИДа, направить чиновника на такой важный пост, как пост советника посольства, т.е. правой руки посла и заместителя на время его отъезда.

Было очевидно, что все имевшиеся у нас сведения касательно советского «безлюдья» получили наглядное доказательство. Комиссариат иностранных дел вынужден был обратиться к чиновникам, в сущности, царского дипломатического ведомства, так как при Временном правительстве, как я отмечал во II части моих записок, изменений в личном составе у нас произошло очень мало, а из крупных чиновников ушёл лишь Нольде, кроме, конечно, А.П. Извольского и С.Д. Сазонова — бывших царских министров — и А.А. Половцова, случайно очутившегося на посту товарища министра при Б.В. Штюрмере, а также Ю.П. Бахметева, посла в Вашингтоне, и Неклюдова, бывшего посланником в Стокгольме. В остальном это был целиком царский дипломатический корпус. И вот теперь, после заключения Брест-Литовского советского мира, царские дипломаты приглашались в Берлин для установления «традиционно дружественных и добрососедских» русско-германских отношений. Была в этом историческая сатира, которую Иоффе не чувствовал, делая нам своё предложение.

Отрицательное решение по этому предмету тем не менее не могло исчерпать вопроса, так как Гирс сказал, что, по имеющимся у него сведениям, Чичерин вообще разыскивал профессиональных дипломатов и в комиссариате даже рассматривался проект их принудительной мобилизации, но потом этот план был отброшен, так как по самому существу своему дипломатическая служба требует конфиденциальности и доверия, а при такой мобилизации советская власть может насадить к себе своих злейших врагов. Поэтому было решено переменить тактику и вместо угроз и принуждения не скупиться на самые заманчивые посулы. И действительно, как видно, Иоффе не скупился. На этот раз по окончании заседания комитета ОСМИДа наши чиновники расходились в очень приподнятом настроении, так как наши враги в нас нуждались, а «пробная мобилизация» при всей своей фантастичности всё же представляла из себя какое-то «шевеление» в антибольшевистских кругах. Перед отъездом в Нижний Новгород я навестил Нольде, который, оказывается, был целиком в курсе последних событий в комитете ОСМИДа.

Это было моё последнее свидание с Нольде перед отъездом из Петрограда. (В 1919 г., когда я увидел его опять там же, обстановка и его настроение были совершенно иными.) Нольде был в очень приподнятом и явно оптимистическом состоянии духа. Наши дипломатические новости его интересовали, но к предложению Иоффе он относился скептически. Сам он в берлинском посольстве служить не собирался, место советника посольства было ему мало по служебному рангу, но самое главное — он не скрывал каких-то неопределённых надежд на быстрое изменение политического положения. В то же время он с чрезвычайным вниманием отнёсся к «пробной мобилизации» и похвалил нас с Гирсом за то, что мы так быстро смогли составить схему «реконструкции ведомства». В самом деле, говорил он, международное положение таково, что только чудом большевики могут удержаться.

В апрельских номерах «Речи» в исторических статейках, в которых в обычной для него манере истина искусно подгонялась под нужную политическую тенденцию, Нольде обрисовывал реставрацию Бурбонов и настроение всех тех, кто думал, что после ухода в 1820 г. оккупационных союзных войск Бурбоны будут сметены, объясняя, почему этого не случилось. Не забыл Нольде и Талейрана, в 1814 г. «случайно» оставшегося в Париже и сыгравшего немалую роль при восстановлении Бурбонов. Я имею все основания думать, что Нольде ждал только момента, чтобы обнаружить талейрановскую «эластичность», в отсутствии коей он упрекал и Сазонова, и всю нашу дипломатию, продолжавшую верить в союзников.

Со мной он был откровенен и говорил, что «и на чужих штыках можно сидеть», что это неизбежно для всякого будущего русского правительства, так как самостоятельно никакое национальное правительство не продержится и двух минут. Его вера в победу Германии была так велика, что он предсказывал окончание войны через несколько месяцев и считал большевиков «военным явлением» и следствием нахождения во время войны под ружьём миллионов людей. Большевики, по словам Нольде, нужны будут немцам ещё несколько месяцев, и нам следует быть готовыми «принять большевистское наследство».

Нольде говорил так, будто восстановление Романовых на немецких штыках дело совершенно решённое, и высказывал мне свои соображения о польском, финляндском и прочих инородческих вопросах, считая по-прежнему, что Брест-Литовский мир явится базой будущих русско-германских отношений. Будущее ему представлялось как постепенное возвышение Германии и — не сразу, по этапам — России до степени величайших мировых держав, которые должны будут низвести Англию и Францию до положения третьестепенных государств. С циничной улыбкой говорил Нольде, что наши «тайные договоры» дали ему блестящий материал для его практических занятий в Политехникуме по истории русской внешней политики и что всё это мечты, о которых пока надо забыть. Наконец, Нольде сказал, что России нужно найти своего Маргиломана и последовать примеру Румынии, вынужденной пойти на сепаратный мир с центральноевропейскими империями[12]. Он жаловался на «отвлечённость» русской интеллигенции, которая никак не может понять всю условность в международной политике словечек «друг» и «враг», на её склонность смотреть на всё с «идеологической» точки зрения.

В связи с его намёком на неудачу того совещания о Брест-Литовском мире, на котором он председательствовал, я заметил, что расхождение с ним по вопросу о германофильской ориентации базируется не на идеологии, а на том, что победа Германии в мировой войне не кажется неминуемой. Между тем при поражении Германии германофильство лишается для России всякого практического смысла. Я напомнил Нольде и слова Козакова (как я узнал впоследствии, такого же мнения держался и наш бывший министр Н.Н. Покровский) о том, что сейчас «германофильская ориентация преждевременна». Козаков ожидал победы союзников, в чём расходился с Нольде (у которого, кстати сказать, он сотрудничал в его журнале), но боялся, что союзники расплатятся с Россией за её «измену» в Брест-Литовске и что положение Германии и России будет тогда до крайности незавидным; что тогда, и только тогда, возможна будет германофильская ориентация России, приемлемая для небольшевиков. В комитете ОСМИДа, который Козаков не раз посещал и после ареста, когда один из наших экспансивных членов воскликнул, что он дал бы себя расстрелять ради того, чтобы Россия попала в положение Индии, под владычество англичан, Козаков его спросил: «А вы в Индии были?» Услышав отрицательный ответ, он улыбнулся: «Вы бы тогда этого не сказали».

Как я упоминал в отчёте о совещании, и Н.Н. Покровский в осторожной форме высказал мысль о «преждевременности» разговоров о германофильской ориентации. Естественно также, что условия для переговоров с Германией в час её победы и в час её поражения различны, а какую степень хищности проявляла побеждающая Германия, видно было по её поведению в Брест-Литовске. На все эти доводы Нольде, словно в ослеплении, возражал: «Преждевременно, преждевременно, а сепаратный мир с Германией при царе не смогли устроить»…

Так менялись люди, не успевавшие за ходом событий и считавшие себя более дальновидными, чем те, в чьих руках была власть. Ведь я-то был свидетелем того, как он высказывал совсем иные взгляды, когда сепаратный мир с Германией был так же неприемлем для Нольде, как и для всех нас, но когда он был фактически возможен. Германофильская деятельность Нольде с осени 1917 г. по лето 1918 г., равно как и его тайный сговор с А.В. Кривошеиным об образовании крупной германофильской монархической и буржуазной партии, была «преждевременна», потому что Германия была на краю краха, и Гинденбург и Мирбах, не желавшие интересоваться возможностью реставрации Романовых «на германских штыках», оказались более дальновидными, чем их русские друзья.

Совершенно неожиданно в конце нашего разговора Нольде вдруг объявил себя «человеконенавистником» — единственный урок, который можно вынести из революции. Показав мне не в первый раз свою папку с приготовленным «Курсом частного международного права», который ему так и не довелось опубликовать, он высказал желание «заняться только наукой, оставив политику». Это все были признаки «новых решений» и невыраженной, быть может, подсознательной «тяги в Европу», которая начинала овладевать всеми культурными русскими людьми, не желавшими ради интересов момента жертвовать своей совестью.