Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 24)

Мало того, немцы допустили убийство царя и его семьи, имея полную возможность приказать большевикам этого не делать. Они допустили (если не приказали прямо большевикам это совершить) расстрел того, кто тогда был самым вероятным, самым легитимным и самым удобным кандидатом русского монархического движения. Допустив убийство царя со всей семьёй, немцы обезглавили русских монархистов и, как показало будущее, не ошиблись, так как до сих пор русские монархисты не имеют какого-то одного бесспорного кандидата на русский престол. Никто другой, как русские германофилы, показали всю опасность для истинных интересов Германии восстановления русской монархии в обстановке лета 1918 г., то есть при ещё невыяснившихся результатах мировой войны.

Не желая, конечно, этого, своими переговорами Нольде, Кривошеин и прочие монархисты навели немцев на мысль об опасности для них Николая II и его семьи, не говоря уж о сибирском движении, которое просто могло, захватив царя с семьёй, вызвать величайшее волнение в России в тот момент, когда там ввиду борьбы на Западном фронте должен был бы быть абсолютный мир. Когда Нольде жаловался мне на «легкомыслие и недальновидность» Гинденбурга и Мирбаха, не желавших монархического переворота с Николаем II во главе, то он мог с большим успехом отнести эти эпитеты к себе и своим единомышленникам.

Ясно во всяком случае, что большевики никогда не решились бы на расстрел, не посоветовавшись с немцами или не будучи совершенно точно осведомлены, что те посмотрят на это сквозь пальцы или такой акт будет им определённо приятен. Николай II с семьёй были убиты по меньшей мере при попустительстве немцев. С этого момента между русскими германофилами и немцами разрывается связь, у немцев исчезают друзья из антибольшевистского, хотя и крайне правого, крыла и… 6 июля, через две с половиной недели после убийства царя, Мирбах сам умерщвляется левыми эсерами при полном одобрении этого акта всеми кругами, не исключая и монархических, которых немцы жестоко провели, допустив убийство Николая II с семьёй, объективно им столь выгодное.

Хотя и нет оснований подозревать существования определённого сговора между глубоко оскорблёнными расстрелом царя русскими монархистами и левыми эсерами, столь близкое по датам совпадение убийства царя и убийства Мирбаха станет рассматриваться в самых широких кругах будущего белого движения как Божье возмездие Мирбаху, не пожелавшему «освободить царя». Я не упоминал бы обо всём этом, если бы впоследствии эти события не положили начало совершенно определённому крушению германофильской ориентации в белом движении, так как у нас германофилы были либо у большевиков, либо у крайне правых, а крайне правые ещё много лет спустя не могли простить немцам их нежелание воспрепятствовать роковому для всего русского монархического движения убийству царской семьи во главе с Николаем II.

Нельзя сказать, чтобы и Сормово представляло из себя только «русскую провинцию во время революции». Ввиду ярославских и казанских событий[14] сормовские заводы проявляли лихорадочную деятельность, и сам Троцкий приезжал в Нижний Новгород и в Сормово наблюдать за поставкой брони для миноносцев, спущенных на Волгу и участвовавших в отражении наступления против большевиков. Всё это не только вносило нервозность в нашу жизнь, но мы могли вот-вот оказаться в самой полосе военных действий. Наконец, хотя я был уверен в своей личной безопасности, августовский террор чуть не коснулся и меня из-за внезапного ареста моего зятя, занимавшего пост помощника директора завода и заведовавшего изготовлением тех самых броневых щитов для миноносцев, осматривать которые приезжал Троцкий. Я не был арестован только потому, что за несколько дней до ареста моего зятя уехал на дачу под Нижний Новгород.

Арест произошёл следующим образом. Возвратившись однажды домой в третьем часу ночи из инженерного клуба, который продолжал существовать и при большевиках, и закурив папиросу, мой зять в задумчивости смотрел в окно, выходившее в сад. Сидя так в пустой столовой, он машинально заметил отражение в окне огня своей папиросы. Опустив руку, он вдруг увидел, что отражение в окне не исчезло (столовая была освещена электрическим светом). Время было тревожное, только что газеты сообщили о покушении на Ленина, правда, неудавшемся. Не подав виду, что заметил что-то, мой зять спокойно докурил папиросу, прошёлся несколько раз по комнате, напевая вполголоса, так как час был поздний, и ушёл, потушив электричество и лишний раз убедившись в том, что в окне светится красная точка. После этого, тихо предупредив мою сестру о замеченном, он спрятал револьвер и ещё кое-какое оружие под половые доски, разделся и ждал в постели грядущего обыска. Прошло больше часа, когда пришли красноармейцы и вооружённые рабочие с обыском. Ничего не найдя, они всё же арестовали его и увели в местную чрезвычайку. Сестра, перепугавшись насмерть, плакала.

Когда моего зятя ввели в чрезвычайку, заседание, несмотря на ночь, было в полном разгаре. Председатель обратился с самым грозным видом к вошедшему, вернее, введённому и, назвав его по имени, сказал: «Нам всё известно, вы — глава белогвардейского заговора в Сормове». Мой зять в изумлении вскинул на него глаза, но, прежде чем успел ответить, председатель (мастеровой его же отделения) закричал, стукнув кулаком по столу: «Мы знаем всё, ваша партийная кличка — Гусар!» Несмотря на грозную обстановку и опасный политический момент (в Нижнем в эту ночь и в следующую расстреляли больше 50 «заложников» из местной интеллигенции, чиновничества и духовенства), мой зять рассмеялся и стал, при всеобщем недоумении, разъяснять рабочим, что его товарищи-инженеры зовут его так более десяти лет за широкую манеру игры в карты.

Подкладка ареста, таким образом, заключалась только в этой кличке Гусар, которая тогда, в это страшное время, чуть не стоила жизни моему зятю. Арестованный, после того как выяснилось, что ничего подозрительного за ним не числится и обыск был безрезультатен (а что было бы, если бы мой зять не различил в окне курившего и наблюдавшего за ним шпиона и обыск обнаружил бы оружие?), был выпущен на свободу, когда он перечислил все свои заслуги по поставке броневых щитов на миноносцы и проч.

Сам я узнал об этом только через два дня, по приезде в Сормово с дачи. Будь я при обыске, то, вероятно, меня бы арестовали, поскольку присутствие чиновника Министерства иностранных дел могло показаться подозрительным, а я ни одной советской бумаги тогда не имел. Таким образом, в эти сумасшедшие первые дни советского террора, когда масса людей расстреливалась лишь за принадлежность к ненавистному классу, я чудом избежал ареста, а может быть, и большего.

Списавшись с Петроградским университетом, я тут же поехал со своим академическим удостоверением из Сормова в Петроград. Должен добавить, что именно в дни ареста моего зятя я был без всяких бумаг, так как уже давно собирался на Украину и оттуда к матери в Крым, и моя младшая сестра выхлопотала для меня заграничный паспорт, им неожиданно воспользовался тогда мой младший брат — офицер, бывший паж, который уехал с моими бумагами, спасаясь от регистрации. Вот почему мне, дабы не возбуждать подозрений, пришлось поехать в Петроград, там я хотел взять украинский паспорт, на который имел лишь то право, что в формуляре отца значилось: «Из потомственных дворян Херсонской губернии».

В Москве же, заехав в Комиссариат путей сообщения и разыскав там формуляр отца, где значилась дата моего рождения, но не место, я попросил дать мне удостоверение, сказав, что родился в Одессе, а не на Урале, как было на самом деле. С такими данными «одессита» и уроженца Херсонской губернии по отцу я стал украинцем и уехал в качестве Георгия Николаевича Михайловского № 2, так как № 1, мой младший брат, проскочил на 10 дней раньше. Беспорядок и отсутствие контроля были таковы, что этого не заметили, тем более что, несмотря на тождество имени, отчества и фамилии, мы были разного подданства: № 1 — советского, № 2 — украинского. В Петрограде я узнал, что родной брат отца с той же фамилией, петербургский домовладелец и миллионер, стал уже польским подданным, сумев доказать польский корень рода. Так в это время русские люди могли превращаться и в украинцев, и в поляков с быстротой и лёгкостью необыкновенной.

В качестве заложников были арестованы многие знакомые и мой двоюродный брат, которого продержали 15 дней и едва не расстреляли. Позже, когда я встретил его в Екатеринославе, он мне рассказывал, как видел в Кронштадте, куда были отвезены арестованные заложники, барки с расстрелянными, которые большевики намеренно проводили днём перед окнами их тюрьмы для острастки заключённых. Россия снова меняла свой лик, и когда я вспоминал в эти сентябрьские дни 1918 г. первые патриархальные времена большевистской революции, аресты нашего ЦК Союза союзов и возможность освобождения за 5 или, самое большее, за 10 тыс. руб., мне это представлялось фантастичным.

Намеренно не повидав в Петрограде никого из комитета ОСМИДа, не побывав и у Нольде, чей прогноз оказался снова ошибочным, я постарался уехать из Петрограда, ставшего в эти дни уже не только мрачным, но и каким-то зловеще пустым. «Вдовствующая столица» весьма заметно обезлюдела, и над ней навис призрак настоящего голода. Я видел это по моим родным, остававшимся в Петрограде и начинавшим голодать. Одна сестра отца, психически больная, умерла не в силах привыкнуть к новым условиям жизни, но и вполне нормальные во всех отношениях коренные петербуржцы подходили к физической и психической черте отчаяния.