Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 26)
При первой же моей встрече в Симферополе с дядей я сразу спросил о причинах, заставивших его пойти в правительство Сулькевича, и о целях этого правительства. Он мне с убедительностью показал, что какая-то русская власть должна была существовать при немецкой оккупации, и пусть лучше она находится в приличных руках, чем в руках явных агентов Германии. Его объяснения настолько соответствовали объективной обстановке, что представляли для меня уже мало интереса. Меня интересовало, что Чарыков вынес из своего вынужденного, но близкого соприкосновения с немцами за это время. Рассказав ему, как попало в тупик антибольшевистское движение в Петрограде и Москве и какие чаяния некоторые лица (Нольде и Кривошеин) связывали с германофильской ориентацией, я спросил его мнение как лица вполне компетентного и в то же время никак не германофила по всему своему дипломатическому прошлому.
Вот что я услышал:
Чарыков считал и прежде, когда ещё в 90-х годах занимал должность советника берлинского посольства и временно управлял посольством, лично зная, таким образом, Вильгельма II, что германофильская ориентация для России неприемлема уже по одному тому, что немцы желали союза с Россией на таких же началах, на каких Бисмарк установил союз с Австро-Венгрией, т.е. на началах фактического вассалитета. Таково было отношение Германии к России в XIX в. при Бисмарке, таково же оно было и сейчас, в 1918 г. Словам Чарыкова можно верить, так как фактически он был министром иностранных дел правительства Сулькевича и, следовательно, в эпоху немецкой оккупации мог составить точное представление о германском mentalite[15] в это время.
Брест-Литовский мир, по мнению моего дяди, был для немцев программой действий на случай успешного для них окончания войны: экономическая эксплуатация России, по возможности её расчленение на Украину и Великороссию (по аналогии с Австрией и Венгрией), широчайшее использование русских среднеазиатских владений для борьбы за Восток с Англией, а затем военный союз с Россией в будущем, причём русские войска должны были находиться в полном распоряжении высшего германского командования. Таковы были германские аспирации в русском вопросе.
Чарыков, видя моё изумление, улыбнулся, уверяя, что всегдашнее ослепление и самовлюблённость немцев не прошли и что только решительное поражение может изменить их отношение к России. Русско-германский союз, сказал он, в таких формах, как это рисовалось Нольде, — утопия, ещё не существует Германии, которая могла бы думать о союзе с Россией на равноправных началах. Когда я упомянул о скептицизме Н.Н. Покровского в отношении союзников и его мнении о преждевременности германофильской ориентации, Чарыков заметил, что хотя и скептицизм этот тоже преждевременен, но и англичане, и французы настолько плохо и мало знают Россию, что могут наделать «непоправимые ошибки» и тем, конечно, расчистить путь для германофильской ориентации России при условии, что Германия сама коренным образом переменит своё отношение к нашей стране.
Наконец, отвечая на мучительный вопрос, из-за которого в значительной мере сорвалось германофильское движение в русских антибольшевистских кругах, — вопрос об отношении немцев к Николаю II и вообще Романовым, Чарыков сказал: «Немцы разлюбили Романовых со времён франко-русского союза, а Николая II они ненавидели и боялись его воцарения». На вопрос, верит ли он, что немцы сознательно допустили гибель всей царской семьи, чтобы устранить возможность возрождения монархии в России при монархе, объявившем им войну и не захотевшем заключить с ними сепаратный мир, Чарыков ответил: «Если бы они не хотели расстрела Николая II и его семьи, им стоило только шевельнуть пальцем и большевики никогда не посмели бы это сделать».
«Как было встречено известие об убийстве Николая II в среде немецкого командования?» — спросил я. «Шампанским», — ответил Чарыков. Так из уст человека, находившегося на крайнем юге России, я услышал то, что с трудом угадывалось немногими в Петрограде и Москве, — правду об отношении германского командования к вопросу о монархическом перевороте в России с Николаем II во главе в 1918 г., т.е. когда немцы могли это сделать без особого риска. По поводу Нольде и Кривошеина и их германофильства, не понятого немцами, Чарыков сказал, что немцы знают Россию лучше, чем наши германофилы.
По словам моей матери, жившей с моим дядей в одной квартире эту зиму 1917/18 г., Чарыков очень следил за брест-литовскими переговорами и болезненно переживал русскую капитуляцию перед Германией. Когда постыдный мир был наконец заключён и он прочёл об этом в газете, то воскликнул: «Мерзавцы!» — и в негодовании разорвал газету. При таком настроении ему требовалось много выдержки в сношениях с немцами, но её у него всегда было достаточно.
Что касается Украины, то Чарыков прежде всего высказался крайне пренебрежительно о Скоропадском, которого как флигель-адъютанта он по своей должности гофмейстера встречал при дворе. Он сказал про него: «Самый глупый из флигель-адъютантов». Тем не менее, отвечая на мой вопрос об отношении к Украине, он сказал: «Какие же отношения Крыма к Украине? Здесь Россия и там Россия». По его словам, Скоропадский предлагал Сулькевичу «войти в Украину» на началах «автономии», но тот отказался: во-первых, это означало бы «самоуправление», на что ни одно государство, как бы мало оно ни было, не идёт без крайней необходимости, а во-вторых, было здесь и недоверие к «государственному уму» — Скоропадскому, который мог оказаться недостаточно добросовестным «старшим дворником России».
Вместе с тем оканчивающаяся оккупация немцев ставила крымское правительство в весьма щекотливое положение. Там понимали, что если большевистская волна затопит Украину, то Крыму несдобровать. Надо было войти в какое-то соглашение с Украиной, и Сулькевич с Чарыковым предлагали «союз». «Союз» Крыма с Украиной — эта весьма фантастическая комбинация и была темой оживлённых переговоров обоих правительств. Чарыков был назначен представителем крымского правительства и, захватив свой гофмейстерский мундир, поехал к Скоропадскому, которого так нелестно аттестовал. Чарыков, который по своей последней должности был сенатором, вёл там, между прочим, переговоры с другим сенатором — С.В. Завадским, «державным секретарём», писавшим свою фамилию с окончанием на «ський». Во время этих «дипломатических переговоров» оба сенатора переманивали друг друга к себе на службу, обещая разные крупные должности. «Союз» был заключён, но, как это ни странно, маленький Крым пережил на несколько месяцев Украину Скоропадского. Таким образом, Сулькевич и Чарыков объективно рассуждали правильно, не желая сливаться со столь ненадёжным государством, как «самостийная Украина».
В следующий мой приезд в Симферополь я снова видел Чарыкова, уже вернувшегося из поездки в Киев. Он мне сообщил о том, что я уже знал из других источников, — об уходе генерала Сулькевича и с ним его, Чарыкова, из крымского правительства. Премьером нового правительства предполагалось сделать местного богатого табачного плантатора и винодела С.С. Крыма. Я встретил моего дядю по дороге в дипломатическую комиссию, куда он шёл в последний раз, чтобы предупредить о своём уходе вместе с Сулькевичем. Мы назначили свидание в гостинице, где Чарыков всегда останавливался. Он предупредил меня, что там же остановился и чиновник нашего министерства, бывший секретарь посольства в Константинополе Г.Н. Кутепов, который желает говорить со мной по «конфиденциальному делу».
Явившись в назначенный час к Чарыкову, я нашёл у него Кутепова, который, оказывается, специально приехал в Симферополь за мной, узнав от моей матери, что я там нахожусь. «Конфиденциальное дело» оказалось приглашением меня на дипломатическую службу к генералу Деникину, где министром иностранных дел был С.Д. Сазонов, а его товарищем — неизменный А.А. Нератов. Я был удивлён не столько самим приглашением, сколько тем, что Кутепов, который играл там роль начальника дипломатической канцелярии, специально ради этого приехал в Симферополь. Кутепов перечислил мне ряд имён, которые должны были быть привлечены на службу в самом начале, и там было имя Л.В. Урусова, с которым, однако, мне довелось встретиться лишь вне России значительно позже.
Само собой разумеется, я был растроган приглашением Кутепова, тем более что Сазонов и Нератов настаивали, чтобы я немедленно выезжал и не заботился о «штатах», что хотя «штаты» будут очень небольшие, но мне обеспечено место юрисконсульта министерства и положение чиновника V класса, т.е. восстановление того положения, которое я занимал в 1917 г. при Временном правительстве. Однако было и отличие. Как ни относиться к Временному правительству, его бесспорное преимущество перед местными белыми правительствами заключалось в том, что оно было одно; теперь же, как я мог убедиться, число «русских правительств» весьма умножилось: крымское, украинское, теперь донское…
Расставаясь с Кутеповым, я дал ему слово, что приеду, и это слово сдержал, но приехал не через две-три недели, как мы тогда думали, а через девять месяцев. Все эти девять месяцев место юрисконсульта дипломатического ведомства числилось за мной, причём целому ряду чиновников, которые приехали в Екатеринодар, а потом в Таганрог, где была дипломатическая канцелярия генерала Деникина, было отказано, а моё место, к их негодованию, оставалось вакантным. Например, граф С.П. Толстой, чиновник нашей дипломатической канцелярии в царское время, сам рассказывал мне в Париже, как выражал своё возмущение «пристрастием начальства к Михайловскому».