Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 123)

Из всех документов тогдашнего времени и из свидетельств людей, хорошо знавших Турцию, мне было ясно, что главным препятствием для осуществления Севрского акта было именно то обстоятельство, что в военном отношении турки не были побеждены. Психологии побеждённых у них не было, и они ждали только момента, чтобы с оружием в руках вернуть себе то, что на бумаге было у них отнято. С другой стороны, как я отмечал в начале моих записок, ни Англия, ни Франция не могли содержать на Ближнем Востоке сколько-нибудь значительные военные силы, чтобы силой оружия заставить Турцию примириться с Севрским трактатом.

Каково же в этот момент было положение врангелевского правительства по отношению к Турции? Севрский трактат не был подписан ни одним русским представителем — ни советским, ни антибольшевистским, следовательно, для Врангеля он не был обязательным. В этом была положительная сторона, ибо ответственность за этот акт ложилась на южнорусское правительство. Однако, турки понимали, что, присутствуй на Севрском конгрессе русский делегат, этот акт был бы для них ещё тяжелее, ибо тогда Константинополь пропал бы для них безвозвратно вместе с Черноморскими проливами, равно как и Анатолия, не говоря уже об Армении, которая и без того по Севрскому миру фактически отделялась от Турции.

Турки не могли не видеть во Врангеле как носителе идеи Великой России с её вековечным стремлением к тёплому морю своего потенциального врага. Но в данный момент какую угрозу могли представлять для Турции врангелевская армия и флот? Совершенно никакой! Следовательно, опасения по поводу будущей Великой России имели лишь отдалённое, академическое, так сказать, значение. Турции в её тогдашнем положении не к чему было увеличивать число своих врагов, равно как и Врангелю. Это была политическая почва, на которой можно было договориться.

Юридически нам необходимо было так или иначе оформить наши отношения, хотя бы из-за наличия большого числа русских подданных в Турции, главным образом в Константинополе. Капитуляции, как известно, были отменены турками ещё в начале мировой войны декретом 1914 г. По Севрскому трактату, однако, капитуляции восстанавливались, т.е. по-прежнему европейцы-христиане должны были судиться не в турецких судах, а в своих консульских. Мы не могли допустить, чтобы русские подданные были париями среди других европейцев и судились наравне с туземцами в турецких судах. Такое положение было бы недопустимо и даже непонятно и для турок, привыкших смотреть на русских как на своих самых могущественных и опасных соседей. До такой степени уронить престиж русского имени в Константинополе, который сам-то должен был стать русским, было бы совершенно непростительным со стороны нашего посольства.

Но, чтобы избежать этого, необходимо было добиться признания турками врангелевского правительства, хотя бы на положении правительства de facto. Турецкое правительство должно было не только определить своё принципиальное отношение к Врангелю и южнорусскому правительству, но и гарантировать русским подданным такие же права, как и союзным подданным в Турции. Если бы врангелевское правительство было юридически признано союзными государствами, мы могли бы попросту нажать на Турцию через них и потребовать себе равных прав с другими европейцами. Но в тот момент правительство Врангеля ещё не было признано даже Францией, а выжидать этого признания (которое к тому же могло и не состояться) было невозможно, учитывая местную обстановку. Деникинская эвакуация наводнила Константинополь русскими подданными, и надо было так или иначе урегулировать их правовое положение.

На основании прецедентов и по примеру союзных государств я подготовил схему восстановления наших консульских судов, во всяком случае, в пределах Константинополя как крупнейшего турецкого центра, где было наибольшее количество русских. К моему удивлению, Нератов нашёл мой проект слишком умеренным. Оказывается, в среде безработных русских юристов, где было много судейских чинов разных рангов вплоть до сенаторов, возникла мысль ни больше ни меньше как устроить в Константинополе не только консульский суд с апелляционной инстанцией в посольстве, как было раньше, но и окружной суд, и судебную палату, и даже кассационное отделение нашего Сената. Этот проект, как ни странно, встретил сочувствие Нератова. Он явился плодом незаконного пребывания в Константинополе Догеля, который, дабы зацепиться в вожделенном Царьграде, пошёл на компромисс со своей юрисконсультской совестью и затеял этот гигантский проект восстановления на турецкой (следовательно, иностранной) почве чисто русских судебных учреждений вплоть до Сената.

Нератов одобрял этот проект, по-видимому, из желания угодить видным членам константинопольской русской колонии, наседавшим на него. Аргумент, им приводимый, был в высшей степени замечательным и симптоматичным. Нератов заявил, что мы должны приготовиться к исчезновению Врангеля и его правительства с русской территории и выторговать у турок максимум возможного в настоящий момент. Это уже было предвосхищение будущей эмиграционной эпохи.

Я решительно воспротивился названному проекту, который в напечатанном на машинке виде был преподнесён Нератову и фактически являлся контрпроектом по отношению к моему составленному согласно статусу граждан других европейских государств и в соответствии с условиями Севрского мира. Нератову я сказал, что, конечно, русским юристам в Константинополе не возбраняется составлять какие угодно проекты, но принимать их всерьёз нельзя. Во-первых, ни турки, ни союзники никогда не согласятся на деятельность в Константинополе русских трибуналов с такой широкой компетенцией; во-вторых, во врангелевских кругах в Севастополе такой проект будет справедливо понят как желание заживо похоронить южнорусское правительство. Последнее не согласится с умалением своей власти и автономией русских судов в Константинополе.

В самом деле, максимум, на что мы могли рассчитывать, — это на уравнение в правах русских подданных с прочими иностранцами, но достигнуть такого положения, какого мы никогда не имели и в царское время, т.е. в апогее нашего влияния в Турции, теперь, когда южнорусское правительство фактически распоряжается лишь одной Таврической губернией, — просто фантазия. В возникновении подобных проектов я видел только беженскую мегаломанию, подобно тому как в Париже занимались писанием будущей русской конституции.

Нератов не ожидал, по-видимому, от меня такого отпора и спросил, что же будет с русскими консульскими судами после краха врангелевского предприятия и куда посылать тогда преступников, совершивших тяжкие преступления, раз Россия будет закрыта. Я ответил, что в этом случае придётся так или иначе войти в сношения с иностранными государствами, т.е. союзниками, как господами положения на Ближнем Востоке или, например, с Лигой Наций, но осуществлять в Константинополе самостоятельную судебную власть с неограниченной компетенцией без русского правительства на территории России невозможно.

Как ни старался я убедить Нератова в фантастичности проекта наших константинопольских юристов, мне это не удалось, и Нератов мне сказал, чтобы я составил по этому поводу подробное донесение в Севастополь с двумя проектами — вышеуказанным и моим собственным. Я настоял только на том, чтобы мой проект пошёл как проект посольства а другой — как «проект группы местных русских юристов». Так я и сделал, прибавив к моему проекту обширную докладную записку с подробным перечислением всех наших прецедентов, с описанием прежнего положения русских консульских судов в Турции и положения союзных подданных после Севрского трактата.

Впоследствии мне пришлось в Севастополе, в нашем управлении иностранных дел, давать объяснения по поводу пресловутого «проекта группы местных русских юристов», вызвавшего возмущение севастопольского управления юстиции, которое увидело в нём, как я и предсказывал, выражение полного недоверия к власти южнорусского правительства. Мне пришлось у нас в управлении раскрыть всю историю возникновения этого злосчастного проекта, и Догель, который был тут же, торжественно отрёкся от него, заявив, что «так далеко он не шёл». Проект этот, естественно, был провален и был принят мой, причём меня просили передать Нератову, чтобы подобных проектов ни под каким видом больше не присылали. А между тем сколько времени было потеряно, так как Нератов не хотел начинать переговоры с турками до тех пор, пока этот весьма, правда, существенный вопрос не будет выяснен.

Другой вопрос, который тоже надо было поднять перед турками, касался нашей морской базы в Константинополе, которую мы учредили по примеру союзников. Это дело было очень важным и щекотливым. Как случилось, что союзники разрешили нам устройство морской базы в Константинополе, я не могу сказать, так как ко времени моего приезда она пользовалась полным равноправием с союзными морскими базами. Нет сомнения, что это был большой прогресс, и для нашего Черноморского флота оказалось чрезвычайно выгодным то обстоятельство, что в Босфоре и Дарданеллах мы пользовались при Врангеле полным равноправием с союзниками. При переговорах с турками нам, однако, было необходимо формальным актом закрепить это фактическое положение, ибо у союзников их учреждения юридически основывались на Севрском трактате, мы же устроили морскую базу захватным порядком.