Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 125)

Разница здесь заключалась в самом типе русских дипломатических чиновников. Чарыков был представителем заграничного русского дипломатического типа (как Извольский и Сазонов), а Нератов — дипломатом петербургской формации, чиновником-бюрократом. Конечно, если бы вместо Нератова в Константинополе был Чарыков, то дела с Турцией у Врангеля пошли бы неизмеримо лучше. Но Чарыков с Нератовым были в хороших отношениях, и даже судьба их была в чём-то сходна: оба были царскими товарищами министра иностранных дел, и оба попали в Константинополь послами, только первый — во времена Николая II, а второй — при П.Н. Врангеле.

С Чарыковым мне пришлось бывать не только в европейских дипломатических домах Константинополя, но и в местных, турецких. Однажды, например, я был со всем семейством Чарыковых в гостях у бывшего военного министра. Принимал нас сам хозяин дома, причём женская половина оказалась по традиции закрытой для мужчин. Только потом, вечером, на гулянье по случаю праздника байрам вся семья турецкого сановника отправилась вместе с нами и показывала нам, как турки празднуют байрам. Мы долго наблюдали за ритмичным военным танцем, весьма однообразным, кстати сказать, но возбуждающим и воинственным. Музыка была соответствующая, тоже однообразная и возбуждающая. Молодые мужчины танцуют группами по четыре-пять человек в одну колонну — зрелище чисто восточное. Мне было интересно посмотреть на эту экзотику, а видя отношение к нам наших милых турецких хозяев, я понял, что Чарыкову удалось за время своего посольства завязать прочные и широкие знакомства с местными турецкими кругами.

Когда пришла телеграмма из Парижа о моём назначении, я сказал Нератову, что собираюсь поехать в Севастополь в качестве дипломатического курьера сроком недели на три, чтобы повидать там своих родных и узнать, каково положение их в Крыму. Так как при первом же моём свидании с Нератовым в Константинополе у нас было условлено, что я по оформлении моего положения поеду курьером в Севастополь, то для него моё желание не было сюрпризом и он согласился, попросив, однако, подождать несколько дней, чтобы выяснить результаты переговоров в деле о признании нас турками.

Я, конечно, вынужден был согласиться, и здесь произошёл анекдотический случай, характеризующий, увы, уровень дипломатических познаний чинов нашего посольства. В моём присутствии наш 1-й секретарь Бардашевский позвонил в Порту, в Министерство иностранных дел. Ему сказали, что там никого из чиновников нет. Он изумился и спросил почему. Ему ответили, что все на селямлике — это было в пятницу утром, когда султан в присутствии всего правительства и дипломатического корпуса отправляется в Стамбул в мечеть на богослужение. Бардашевский был весьма сконфужен, так как разговор по телефону происходил в присутствии всего состава посольства и он обнаружил таким образом своё элементарное незнание местных условий. Само собой разумеется, в прежнее время и сам Бардашевский присутствовал на селямлике в составе нашего царского посольства, но ко времени Врангеля посольство уже было так оторвано от общедипломатической жизни, что позабыло о том, что у мусульман праздничный день — пятница и бывает торжественный селямлик. Когда Бардашевский ушёл, мы все не могли не посмеяться над дипломатической неудачей нашего 1-го секретаря.

Нератов, приказавший Бардашевскому позвонить в Порту, был настолько рассержен этим пустячным, но столь характерным эпизодом, что в тот же день послал телеграмму в Париж об ускорении приезда К.М. Ону, назначенного советником посольства, но почему-то медлившего с отъездом из Парижа. В наших глазах после этого прискорбного случая Бардашевский потерял всякий авторитет. На другой день он возобновил попытку снестись по телефону с Портой и в понедельник торжественно отправился с драгоманом в Министерство иностранных дел, чтобы условиться о приёме Нератова великим визирем.

Этот приём состоялся ещё до моего отъезда в Севастополь. Нератов, в чёрном сюртуке и по обыкновению сильно волнуясь, отправился к первому министру Порты. О своём приёме Нератов рассказал следующее.

Великий визирь, прекрасно говоривший, конечно, по-французски, принял его с восточной любезностью, но с явным недоумением. Прежде всего он спросил Нератова, кого тот представляет. Когда было названо южнорусское правительство с его главой генералом Врангелем, великий визирь потребовал подробного описания территории, им занимаемой. Узнав, что Врангель занимает одну лишь Таврическую губернию, он сказал, что, значит, речь идёт о «крымском правительстве», нечто вроде кавказского Азербайджана. Он спросил Нератова, признают ли его правительство большевики, владеющие всей Россией. На этот полунаивный-полуиезуитский вопрос Нератов ответил, что признают, ибо находятся с ним в войне.

Великий визирь поднял брови и в упор спросил Нератова, как Врангель осмеливается воевать с целой советской Россией, неужели он не боится большевиков? Нератову пришлось объяснять (без всякой, впрочем, веры в свои объяснения), что большевики одновременно воюют с Польшей и что внутреннее положение их непрочно. Историческая обстановка напоминала союз Польши с Крымским ханством против Москвы в прежнее время, но современное положение не вязалось с затеями врангелевского правительства, и опытному турецкому дипломату, привыкшему с почтением и страхом относиться к могущественному северному соседу, трудно было усвоить планы и намерения маленького крымского правительства, подобно Давиду напавшего на советского Голиафа.

Наконец, после длинных нератовских объяснений великий визирь пожелал узнать, кто такой сам Нератов, и был поражён, как тот мог оставаться товарищем министра сначала царского правительства, потом Временного и затем при белых правительствах в гражданскую войну. Когда Нератов заявил, что он служит не правительству, а государству, то великий визирь совсем удивился и смотрел на Нератова широко раскрытыми глазами. При всей образованности турецкому государственному деятелю государство представлялось в том же виде, как и Людовику XIV, заявившему, как известно, что государство — это он сам.

После этого великий визирь спросил Нератова, чего тот хочет от турецкого правительства. Нератов ответил: установить дипломатические отношения с южнорусским правительством, признать за нашей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, а за нашими подданными в Константинополе и Турции — все права, предоставленные европейцам по Севрскому трактату, в частности касательно консульских судов и изъятия из-под турецкой юрисдикции наших подданных. При этом по последнему пункту Нератов сказал, что речь, в сущности, идёт только о консульском суде в Константинополе, где, кстати сказать, фактически властвовали союзники. Нам, однако, необходимо было согласие турецкого правительства, главным образом с точки зрения будущего. Исчезни, положим, правительство Врангеля и стань Константинополь затем чисто турецким городом, картина сразу переменится. Именно сейчас надо было пользоваться нахождением на территории России антибольшевистского правительства, чтобы обеспечить права будущих русских эмигрантов.

Великий визирь расчленил просьбу Нератова на несколько пунктов — по его выражению, на политическую и юридическую. Политически правительство султана не желало вмешиваться во внутренние русские дела и намеревалось сохранять полный нейтралитет в гражданской войне. Никакие дипломатические сношения политического характера с правительством Врангеля невозможны, Порта не может послать своего представителя в Севастополь и аккредитовать при себе Нератова в общепринятом смысле слова, т.е. путём торжественного приёма у султана и зачисления в дипломатический лист наравне с иными представителями иностранных государств. Великий визирь, однако, соглашается признать за нашей фактически существующей дипломатической миссией все дипломатические права и привилегии, установленные для дипломатических представителей, вплоть до дипломатических паспортов, виз, освобождения от таможенного досмотра и т.д. За нашим консульством он готов признать те же права, что и за иными европейскими консульствами, вплоть до образования консульских судов, но в пределах Константинополя. Что же касается азиатской Турции, то это вопрос особый и учреждение там консульств и консульских судов может иметь место лишь с особого разрешения турецкого правительства.

За нашими подданными в Константинополе и Турции великий визирь также готов признать все права, признанные за остальными европейцами, и, если Нератов этого хочет, Порта может разослать соответствующий циркуляр своим властям. Если каким-либо русским подданным было бы совершено преступление уголовного характера в азиатской Турции, турецкие власти направят преступника прямо в Константинополь. Вот всё, что может сделать Порта. Великий визирь повторил, что никаких деклараций международного свойства по поводу врангелевского правительства он делать не будет, ибо, как бы эта декларация ни была составлена, её поймут как вмешательство Турции в русский вопрос.

Нератов ответил, что его совершенно удовлетворяет ответ великого визиря и он сообщит о нём своему правительству, не ожидая присылки копии циркулярного приказа великого визиря своим властям касательно нашей дипломатической миссии, консульства и наших подданных в Константинополе и Турции. Кроме того, Нератов просил разрешения обращаться по текущим делам в Порту наравне с прочими миссиями. Великий визирь ответил: «Это само собой разумеется, мы признаём вас наравне с другими европейскими дипломатическими представителями, но только без аккредитования при султане и занесения в наш официальный дипломатический лист; во всём остальном и ваша миссия, и ваши подданные будут иметь все права европейских представителей и подданных». На этом закончилось свидание Нератова с великим визирем.