Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 122)

Здесь надо добавить, что если родственнику Нератова Догелю не удалось пристроиться в нашем посольстве в Константинополе, то другой родственник Нератова всё-таки попал туда вопреки древнему дипломатическому правилу, согласно которому родственники главы миссии или посольства не могут занимать секретарских должностей в этом дипломатическом представительстве. Это был Веневитинов, человек немолодой, значительно старше всех нас — ему тогда было за 45. Правда, он никакой активной роли в посольстве не играл, а занимался лишь канцелярской работой самого второстепенного значения. Человек он был тихий и скромный, ничем не примечательный и имел очень небольшой ранг атташе посольства.

26 мая я приехал в Константинополь, а 27-го от имени Нератова была послана телеграмма с мотивированной просьбой о назначении меня в качестве юрисконсульта в посольство. Поскольку письмо Струве было уже фактически назначением меня на эту должность, я немедленно приступил к работе в ожидании ответа из Парижа, в содержании которого ни я, ни Нератов не сомневались. В то же время, зная, увы, наши порядки в Париже, я послал частное письмо П.Н. Савицкому, чтобы он ускорил дело. Письмо, как я потом узнал от него, было написано очень кстати, ибо Струве по своей рассеянности не передал телеграмму Нератова М.Н. Гирсу, фактическому главе дипломатического аппарата, и она оставалась без движения. Спустя приблизительно четыре недели пришла наконец телеграмма Гирса от 22 июня н. ст., утверждавшая моё назначение с 27 мая в константинопольское посольство. Характерно, что эта телеграмма была подписана Гирсом, а не Струве, которому был адресован запрос, и вообще имя Струве не упоминалось, как будто министром иностранных дел был не он, а Гирс.

Из этого я понял, что подготовленный ещё до приезда Струве план передачи всей власти над заграничным дипломатическим представительством Гирсу при «живом», так сказать, министре иностранных дел осуществился. Нератов, который, по-видимому, был посвящён в этот план, не скрывал своего удовольствия. На другой день после моего приезда, когда он познакомился со всей курьерской почтой, привезённой мною из Парижа, он стал расспрашивать меня, правда ли, что Нольде занимает демонстративно враждебную позицию по отношению к Сазонову и высказывается о нём в недопустимо резкой форме. Нератов, привыкший к служебной дисциплине, не мог допустить и мысли, чтобы его подчинённые, тоже опытные дипломаты и чиновники, позволяли себе столь явно проявлять свои амбиции.

Я вынужден был подтвердить этот печальный факт и сказал, что знаю с десяток наших дипломатов, которые мнят себя кандидатами в министры иностранных дел и не могут дождаться своей очереди. Не называя имени, я рассказал Нератову, что одна дипломатическая дама (мадам Татищева) высказалась про Сазонова: «Qui est-ce?»[60]. Нератову это было неприятно, и он только выразил удовлетворение, что во главе дипломатического аппарата ныне стоит такой «лояльный» человек, как М.Н. Гирс. Слово «лояльность» в данном случае, однако, совсем не подходило, ибо Гирс, заняв фактически место Сазонова, и не думал снова уступать его последнему. Правда, они были в хороших отношениях друг с другом, но заслуга в этом была, очевидно, не Гирса, а Сазонова.

Нератов не подозревал, что этажом ниже в том же здании посольства жил готовый кандидат в министры иностранных дел — В.И. Некрасов, которому он так великодушно предлагал место советника посольства, считая это предложение по прежним служебным правилам весьма лестным. Времена изменились, и не только культ Сазонова не процветал среди бывших ближайших его сотрудников, но они сами с нетерпением ожидали своей очереди. Жизнь, однако, не благоприятствовала новым кандидатурам. Ниже я расскажу, как в связи с русско-польской войной один из этих кандидатов, наиболее смелый, — барон Б.Э. Нольде проявлял свои амбиции.

По получении телеграммы Гирса из Парижа о моём утверждении в должности юрисконсульта посольства я по старому обычаю устроил завтрак в одном из лучших константинопольских ресторанов моим коллегам по посольству, за исключением, конечно, Нератова — нашего общего начальника. Были все наши штатные чины — посольство в собственном смысле слова: Бардашевский, Рогальский, Крупенский, Гагарин, Извольский, Веневитинов и я. Это был товарищеский завтрак, на котором мы не без горечи вспоминали наше министерство в его лучшие времена и с грустью думали о будущем. Никто не верил в окончательную победу Врангеля над большевиками, но мнения касательно срока его падения расходились.

Некоторые, вроде Гагарина, например, лично знавшие Врангеля, говорили, что сам главнокомандующий не ожидает успеха от крымской кампании, но твёрдо надеется на помощь союзников. Тот же Гагарин утверждал, что ещё в 1917 г., в эпоху главного командования Керенского, у главарей Офицерского союза и будущих деятелей Добровольческой армии была неискоренимая надежда на решительную и достаточно сильную союзническую помощь. Все мои коллеги по посольству уверяли меня, что врангелевские генералы совершенно не представляют себе, как союзники могут их «бросить». Они рассматривали свою борьбу с большевиками как непосредственное продолжение войны с немцами.

Фактически так оно и было, но в глазах Европы это была только гражданская война, «внутреннее русское дело», в которое лучше не вмешиваться. Все рассуждения военного окружения Врангеля о том, что в своих собственных интересах союзники не могут допустить победы большевизма на всём протяжении необъятной России, в особенности при явной германофильской ориентации вождей большевиков, были построены на наивной вере в дальновидность и прозорливость европейских союзных дипломатов в русских делах. Я, только что приехавший из Парижа, не мог не противопоставить этим необоснованным надеждам жестокую прозу европейского равнодушия к судьбам России, положившей три с половиной миллиона людей в мировой войне.

Впоследствии Струве говорил мне то же самое об этих иллюзиях относительно союзников у генералов Врангеля, которые он тоже стремился разрушить, но не мог. По его словам, не будь этих иллюзий, Врангель не допустил бы эвакуации, а продолжал бы сопротивляться большевикам. Может быть, результат был бы тот же, но такой гигантской эвакуации, похожей на исход, никогда бы не случилось, равно как и последующих галлиполийских надежд на какую-то «русскую армию», которую-де союзники бросят либо на Одессу, либо на Кубань, либо на Кавказ.

Военная диктатура заключалась не только в том, что главой правительства был генерал, но и в том, что политикой распоряжались ближайшие сотрудники Врангеля, тоже военные. Врангель так же мало доверял штатским дипломатам, как Вильгельм II не верил при начале войны 1914 г. своим послам вроде князя Лихновского в Лондоне. Мы все, тогдашние чины посольства в Константинополе, с ужасом констатировали глубочайшее заблуждение врангелевских военных кругов касательно союзников и Европы, но не могли, конечно, предполагать, что эти заблуждения станут причиной катастрофы врангелевской армии.

Первым крупным делом, которым мне пришлось заняться в посольстве наряду с ворохом текущих дел юридического свойства, был вопрос о признании нашего представительства со стороны Оттоманской Порты.

Севрский мир с Турцией был свершившимся фактом, однако были всякие, весьма притом существенные, «но». Эти «но» заключались в том, что, в сущности, Турция не столько была разбита союзниками, сколько сама пожелала мира. По инерции, под влиянием грандиозного краха всей габсбургско-гогенцоллернской эпопеи, в связи с поражением Болгарии Турция тоже перестала воевать. Севрский трактат расчленил и уничтожил бывшую Оттоманскую империю, оставив собственно Турцию. Если бы Россия участвовала в составлении этого акта, он был бы ещё более неблагоприятен для турок, так как Анатолия, например, отошла бы к России и Чёрное море стало бы фактически русским озером из-за обладания Царьградом. Одно это обстоятельство открывало перед Россией такие блестящие перспективы, что Англия, например, не могла в душе не радоваться отсутствию представителей России на Севрском конгрессе. Этот конгресс отвечал всем самым смелым надеждам союзников в турецком вопросе. Правда, за Россией (как и за САСШ) было оставлено место в Высшей контрольной комиссии по Черноморским проливам, но какая это была жалкая уступка после договора 1915 г., по которому весь Константинополь, Босфор и Дарданеллы должны были стать русскими! К этому надо добавить то, о чём широкая европейская публика вообще не знает: все турецкие силы на малоазиатском побережье Чёрного моря были совершенно разбиты нашим Черноморским флотом. Таким образом, если все попытки союзников взять Дарданеллы кончились неудачей, то Россия действительно как на море, так и на суше нанесла Турции тяжелейшие поражения — в который раз! Теперь Россия, географически самая близкая к Турции великая держава, не участвовала в Севрском акте, расчленившем эту страну.

Однако не только отсутствие России в Севре было слабым местом мирного договора с бывшей Оттоманской империей. Как тогда метко острили, весь Севрский трактат напоминал севрскую фарфоровую вазу, которая при первом толчке должна неминуемо разбиться. Удивительно, что французские дипломаты, традиционно отличавшиеся вкусом и остроумием, допустили такую символическую оплошность, подчеркнув хрупкость мира с непобеждённой по существу Турцией ещё и тем, что назвали этот мирный договор Севрским. Бесчисленные остроты на этот счёт, слышанные много раз из уст иностранных дипломатов в Константинополе, оправдались в самом скором времени, когда по наущению англичан началась греко-турецкая война, закончившаяся победой турок и приведшая к пересмотру Севрского мира, который в 1923 г. был заменён Лозаннским договором.