Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 116)

Роль русских антибольшевиков должна заключаться в стремлении как можно скорее сблизить и примирить союзников с их бывшими врагами, чтобы замиренная Европа имела свободные руки для помощи им в борьбе с большевиками. С этой точки зрения Струве следовало присутствовать в Спа, хотя бы в качестве простого зрителя и наблюдателя, чтобы, воспользовавшись моментом, завести переговоры с немцами, опять-таки с благословения союзников и при их прямом содействии. Такова была программа в области сношений с немцами. Если бы с немецкой стороны был встречен отклик, то впереди открывались неограниченные возможности.

Такие слова в устах Нератова, этого alter ego Сазонова, звучали для меня непривычно. На мой вопрос, есть ли у врангелевского правительства какие-либо конкретные предложения немцам, Нератов ответил, что говорить об этом преждевременно, ибо всё зависит от союзников — как они отнесутся к переговорам Врангеля с немцами. На этот раз я заметил Нератову, что вопрос о немцах чрезвычайно щекотлив и опасен и гораздо легче потерять доверие союзников, являющихся господами положения в Европе, чем перетянуть на свою сторону немцев-советофилов. Нератов считал, однако, квиетизм ошибкой. Он сказал, что, будучи представителем Врангеля, озабочен в настоящий момент главным образом вопросом о вступлении в непосредственные дипломатические отношения с турецким правительством. Эта проблема станет первой, которой мне будет поручено заняться как юрисконсульту посольства.

Здесь я должен сделать некоторое отступление и пояснить, почему врангелевское правительство стремилось наладить отношения с немцами.

Разгадка кроется прежде всего в том, что это была излюбленная идея самого премьер-министра А.В. Кривошеина, который, как я писал в своё время, вместе с Нольде ездил летом 1918 г. в Москву, чтобы говорить с Мирбахом. Из этих переговоров ничего не вышло исключительно вследствие нежелания немцев разговаривать с антибольшевиками. Теперь Кривошеин был первым лицом при Врангеле и желал вновь предпринять подобную попытку, тем более значительную, что в 1918 г. он был только «бывшим министром», хотя бы и всероссийского правительства, а сейчас имел власть председателя Совета министров, хотя бы и на территории одной Таврической губернии. Его слова могли иметь не только символическую силу.

С другой стороны, Струве в Париже находился в дружбе и под сильным влиянием Нольде, товарища Кривошеина по переговорам с Мирбахом. Я достаточно хорошо знал Нольде и его умонастроение и не мог поверить, будто он и Струве с благословения Кривошеина не делали всё от них зависящее, чтобы заинтересовать немцев в переговорах с Врангелем. Другой вопрос — было ли выгодно немцам говорить с правительством Таврической губернии, когда они уже третий год находились в дружбе с правительством всей России. Прибавлю тут же, что когда впоследствии я ехал на одном пароходе с А.И. Гучковым, о германофильских взглядах которого я говорил выше, то мне стало ясно, что Гучков, столь непопулярный в военных кругах, был приглашён Кривошеиным лишь из-за его связей с послевоенной Германией.

Таким образом, слова Нератова о новой политике были в этом случае справедливы. Речь шла, однако, не о методах, а об изменении самого существа сазоновской политики, ибо лояльность по отношению к союзникам была отнюдь не просто методом его дипломатии.

В отношении инородцев, фактически отделившихся от России, внешняя политика Врангеля также отличалась от деникинской с её лозунгом «единой и неделимой России». Врангель, как мне сообщил Нератов, к национальному вопросу подходил «с открытыми глазами» и даже не боялся слова «федерация», говоря, что важна не государственная форма объединения России, а её сущность. Чувствовалось отсутствие у Врангеля такого педанта-государствоведа, каким был К.Н. Соколов, профессор Петроградского университета, заведующий законодательным отделом у Деникина и его личный советник по вопросам государственного права.

Новое отношение было не только к инородцам внутри России, врангелевское правительство искало и какого-то приемлемого для обеих сторон решения украинского вопроса. Впрочем, это были только пожелания, и притом крайне неопределённые. В какую практическую форму они вылились, я скажу позже. Но всё же сдвиг был огромный, так как при Деникине украинского вопроса как бы вовсе не было. Была Южная Россия, и это всё. Что касается инородцев, отделившихся после войны от России, то, принимая во внимание невозможность одновременно и борьбы с большевиками, и процесса «собирания русской земли», врангелевское правительство не желало раздражать их, как это делал Сазонов во время Версальской конференции. Если и не готовы были считать их союзниками или просто друзьями, то, во всяком случае, не желали видеть их определёнными врагами.

Конечно, Врангель, как и Деникин, не считал отделение от России Балтийских стран, Грузии, Армении безвозвратной потерей для русского государства. Но он понимал, что, занимая всего-навсего Таврическую губернию, неуместно принимать великодержавный тон в отношении новых государств, выделившихся из России. Поэтому, хотя во врангелевском окружении созревал лозунг федерации, о лимитрофах предпочитали молчать, не раздражая их фактически бесполезными протестами.

Что же, в сущности, было нового в национальном вопросе, кроме принципа федерации, впоследствии провозглашённого официально? Новым был тон примирения с фактами. Однако когда я спросил Нератова, что он думает о военном союзе Врангеля со всеми новообразованиями против большевиков, оформленном международным договором, в частности о таком формальном союзе с поляками, где предусматривался бы как удачный, так и неудачный конец войны с Советами, Нератов ответил, что так далеко Врангель идти не может. Организовать «крестовый поход» всех инородческих государственных образований против большевиков значило бросить всю Россию под большевистский красный стяг, который неминуемо станет тогда символом объединения России. Такое решение национального вопроса было бы антинациональным, и белое движение стало бы попросту авантюрой чисто классического характера.

Война с Польшей в России популярна, и эта популярность удвоилась бы открытым союзом Врангеля с поляками. В ответ на моё замечание, что военная конвенция с Польшей не должна быть обязательно открытым договором, а может быть и секретным, Нератов саркастически улыбнулся, заметив, что теперь тайных договоров нет, ибо все тотчас же становится явным.

Тогда я сказал, что фактически этот союз с поляками против большевиков существует и Врангель и поляки сражаются с Советами, но при теперешнем положении совместные военные действия без формального соглашения являются азартной игрой, исход коей далеко не известен. Может быть, выиграет Врангель, может быть, Польша, может быть, на обоих фронтах большевики. Польша имеет огромное значение для союзников, в частности для Франции, с поражением поляков последняя никогда не смирится и в крайнем случае решится на войну с Советами, а кто заступится за Врангеля, если он будет разбит большевиками?! В этих условиях, рискуя стать непопулярным в русских национальных антибольшевистских кругах, надо идти на самый действенный, самый крепкий военный союз с поляками и выбивать большевиков с помощью тех реальных сил, которыми мы сейчас располагаем, т.е. инородцев. «Клин клином вышибай», вся советская революция шла под главенством инородческих элементов, начиная с евреев и кончая латышами и эстонцами. Большевики используют и инородцев, и иностранцев (неприятельских военнопленных), антибольшевики должны идти по их стопам. Военный союз с Польшей, закреплённый участием в нём наших бывших союзников и Hinterland в лице народностей России, ныне ставших самостоятельными, — вот ближайшая задача врангелевской дипломатии.

Однако, судя по словам Нератова, процесс «поумнения» белого движения не продвинулся настолько далеко, чтобы от врангелевского дипломатического ведомства можно было ждать выработки смелого и решительного плана, способного вывести Россию на новый путь. В этом вопросе изменились лишь методы, а существо осталось тем же: Сазонов не желал договариваться ни с поляками, ни с прочими инородцами, не желали этого делать и врангелевские дипломаты. Всё, от чего они отказались, — это от бесполезного раздражения и надменно-презрительной позы Сазонова.

Удивительно, как Нератов, с которым я и тогда, и позже говорил о польских делах, успокаивался на идеологических туманностях, характерных для Струве, но неуместных для дипломата-практика. Только после разгрома Врангеля он чистосердечно признался мне, что недооценивал значение Польши в борьбе с большевиками. И это несмотря на то, что я подробно рассказывал ему о взглядах на этот вопрос В.А. Маклакова, который выразил их в столь наглядной форме.

Следующий вопрос — об отношении к большевикам. Врангелевское правительство не могло, естественно, отступить от основных положений о неприемлемости большевизма для России, однако методы должны были измениться. Нашумевшее в своё время предложение Ллойд Джорджа о конференции с участием русских антибольшевиков с большевиками рассматривалось во врангелевских кругах иначе, чем при Деникине. Абсолютное отрицание каких бы то ни было переговоров с большевиками сменилось скептическим отношением к их результатам, но возможность их не исключалась.