Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 118)
Вторыми секретарями были П.П. Крупенский, племянник известного члена Государственной думы П.Н. Крупенского, и Рогальский. Крупенского я знал ещё по Петрограду и упоминал о нём, рассказывая о моём первом приезде в Константинополь в феврале. Он заведовал визами и сношениями по этому поводу с иностранцами. Этот отдел в Константинополе стоял неизмеримо выше, чем в Париже, престиж нашего посольства был достаточно высок и иностранцы относились к нам с должным вниманием.
Рогальский был для меня новой и, правду сказать, довольно оригинальной фигурой. В центральном управлении в Петрограде я его не помню, но он говорил мне, что видел меня там, когда во время войны приезжал в командировку из Индии. Как бы то ни было, в центральном ведомстве он не служил, а состоял в консульских должностях на Востоке. Рогальский был казначеем посольства и ведал сношениями с консульствами. Это была мрачная фигура. Мы называли его Чайльд Гарольдом русского посольства в Константинополе. Вид у него был весьма непривлекательный, язык очень злой и обращение иногда странное до резкости — одним словом, облик совсем не дипломатический. «Diseur de Bons mots, mau-vais caractere»[59], по выражению Паскаля. При всём том он владел восточными языками и даже санскритом и хорошо знал Восток. Кроме этого он превосходно владел европейскими иностранными языками, в особенности английским. Редактор он был превосходный и писать очень любил.
Однако, как ни странно, ему отвели область внутренних сношений с консульствами и принципиально не давали никакой переписки с иностранцами. Его самолюбие было уязвлено до крайности. Его мрачность усугублялась тем, что он из-за своего неприятного характера попал в категорию неудачников, совершенно при этом незаслуженно. Бардашевский, занимавший без всякого права должность 1-го секретаря благодаря случайным связям с врангелевским окружением, сознательно не желал допускать к работе Рогальского, ибо знал, что тот, служивший долго на Востоке и его прекрасно знавший, тотчас затмил бы его.
Но именно у Рогальского я получал настоящую информацию о том, что делается в Турции, так как, хотя он и не гонялся за «генералами», местных связей у него одного было больше, чем у всех чиновников посольства вместе взятых. Бардашевский и Рогальский ненавидели друг друга. Несмотря на то что первый был любезен до приторности, а второй — весьма сух и часто резок, 1-м секретарём, конечно, надо было бы назначить Рогальского, а 2-м — Бардашевского. Но бедному Рогальскому не везло.
Когда я поехал с первой курьерской поездкой в Севастополь, он мне откровенно объяснил всю невыносимость своего положения в Константинополе, где его знания не использовались и где ему не хотели давать работать, и просил меня похлопотать за него. Он мог бы работать в Севастополе в центральном управлении. Когда я сказал об этом Б.А. Татищеву, игравшему тогда роль товарища министра в дипломатическом ведомстве, тот через несколько дней ответил мне, что передал просьбу Рогальского князю Г.Н. Трубецкому, замещавшему Струве, но на неё был получен отказ. От других лиц я узнал, что сам Татищев категорически заявил Трубецкому: или Рогальский, или он, Татищев. Служить вместе с ним он не желает. Я должен был снова огорчить нашего посольского Чайльд Гарольда.
От скуки Рогальский поигрывал на бирже и сам признавался мне, что пользовался при этом казёнными деньгами, порученными ему как казначею, всегда, конечно, возмещая взятое. Обнаружилось это значительно позже, когда я взял жалованье сразу за два прошедших месяца. Рогальскому это было неприятно, он выплатил мне немедленно, но заявил, что о таких суммах, какие причитались мне, надо предупреждать заранее, ибо их может не оказаться в банке на текущем счёте. Нельзя сказать, чтобы такие занятия, как игра на бирже да ещё с казёнными деньгами, были совместимы с дипломатической службой. Руководствуясь здравым смыслом, у Рогальского нужно было бы отобрать казначейство и засадить его за дипломатическую переписку, но здравый смысл не всегда торжествует в дипломатии, как, впрочем, и в других областях государственного управления.
Активную роль в посольстве играл также князь С.А. Гагарин, сын бывшего директора Петербургского политехнического института, о котором я писал в своё время в связи с деятельностью его как секретаря ОСМИДа при Временном правительстве. Гагарин был на положении 3-го секретаря и вёл переписку административно-дипломатического свойства с англичанами и американцами. Он хорошо владел английским языком, но часто обращался к моей помощи, так как раньше ему мало приходилось писать по-английски. Всю переписку юридического характера с англичанами и американцами по-английски вёл я по своей должности юрисконсульта посольства.
Гагарин при Временном правительстве находился в Ставке главнокомандующего, в дипломатической канцелярии. Он там близко знал П.Н. Врангеля и Н.В. Муравьёва, нашего чиновника, впоследствии перешедшего к большевикам. По словам Гагарина, Врангель вместе с адмиралом М.В. Бубновым и Н.В. Муравьёвым разрабатывали штаты Добровольческой армии ещё в 1917 г., при Керенском. Поэтому переход Муравьёва в Комиссариат иностранных дел, где он скоро занял видное положение при Чичерине, становится особенно пикантным.
С Гагариным мы были хорошо знакомы по Петрограду, и мне было очень приятно встретиться с ним в Константинополе и работать вместе. Он поддерживал тесные отношения с англосаксами и собирался в случае неудачи Врангеля ехать в Америку. Помимо личного знакомства с Врангелем на положении Гагарина, питомца Петербургского политехникума, сказывалось и то обстоятельство, что у него были прекрасные отношения с его бывшим профессором Струве, чем Гагарин пользовался не для личных, а для общеполитических целей (я упомяну об этом ниже). По приезде в Константинополь я подробно рассказал Гагарину о положении нашего дипломатического ведомства в Париже, и он искренне сокрушался, слыша о парижском развале белого движения и нашего дипломатического аппарата. Он, в свою очередь, много рассказал мне о Врангеле такого, что рисовало главнокомандующего Русской армией как человека, отличающегося непомерным политическим честолюбием. Врангель, например, в деникинское время не только подготавливал военные круги к своему воцарению, но и старался через Гагарина войти в сношения с иностранцами, в особенности с англичанами, чтобы показать им, что только он сможет привести борьбу с большевиками к победному концу.
Таким образом, несмотря на свою сравнительно невысокую должность 3-го секретаря, Гагарин занимал фактически видное положение в посольстве и работал значительно больше, чем, например, 1-й секретарь Бардашевский. К чести Гагарина, обладавшего столь большими связями, надо сказать, что положение его оставалось неизменным в течение всего врангелевского периода и он никакого повышения не добивался и не получил.
В качестве причисленного к посольству был ещё П.П. Извольский, молодой чиновник нашего ведомства, недавно окончивший Александровский лицей, племянник бывшего министра иностранных дел. Очень симпатичный и работящий, молодой Извольский занимался главным образом шифром, этим неизменным занятием начинающих дипломатов всех стран. Извольский был, между прочим, внуком известной княгини Голицыной, до замужества простой цыганки, и он рассказывал нам, как бывал с бабушкой у цыган, с которыми княгиня Голицына не порывала, несмотря на своё замужество. В самой внешности Извольского, в особенности в чертах худощавого и смуглого лица, было нечто цыганское. Его отец, тоже П.П. Извольский, был в своё время обер-прокурором Святейшего синода. Политической роли в посольстве Извольский по молодости лет играть, конечно, не мог. Если ко всем перечисленным выше лицам прибавить меня в качестве юрисконсульта посольства, то этим ограничивался его штатный состав.
Не могу здесь не упомянуть об одном характерном и для посольства и для П.Б. Струве случае, о котором я узнал из уст Рогальского, игравшего в нём главную роль. В самом конце деникинского режима через Константинополь проезжал, будто бы в виде дипломатического курьера, Струве и остановился в здании посольства. В это время А.И. Щербатский уже уехал в Париж и посольством управлял Н.П. Якимов, наш консул в Константинополе, человек в дипломатических делах неопытный. После нескольких дней пребывания Струве в посольстве, когда он для получения виз в Европу отдал свой паспорт Рогальскому, последний обнаружил, что там нет ни малейших указаний не только на его качество дипломатического курьера, но и вообще на его причастность к каким бы то ни было правительственным учреждениям.
Это открытие побудило Рогальского как добросовестного чиновника обратиться к Якимову с вопросом, имеет ли Струве право пользоваться гостеприимством посольства, раз он является просто частным лицом. Якимов, удостоверившись по паспорту, что Струве никаких правительственных обязанностей не несёт, предложил ему покинуть посольство. Струве ничего не оставалось, как выехать из посольства под угрозой быть выселенным. Конечно, Якимов поступил и грубо, и бестактно, и совсем не дипломатично, хотя бы потому, что Струве не только пользовался большим влиянием в правительственных кругах Деникина, не занимая, правда, там никаких официальных должностей, но и был в 1917 г. крупным чиновником дипломатического ведомства, занимая при Милюкове должность директора Экономического департамента. Как бывший чиновник ведомства, он имел право на гостеприимство в посольстве.