Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 119)

Струве, тоже мало знакомый с дипломатической практикой, покорно подчинился решению Якимова и Рогальского. Прошло два месяца, и Струве был назначен министром иностранных дел. Проездом в Париж он остановился в константинопольском посольстве уже в качестве главы дипломатического ведомства. Увидев Рогальского, столь безжалостно выселившего его из посольства, и Якимова, вернувшегося снова к своим консульским обязанностям, Струве сам весьма благодушно напомнил им инцидент с выселением. Рогальский и Якимов были очень испуганы, но Струве им ничего плохого не сделал, и этот инцидент для них никаких отрицательных последствий не имел. Струве обнаружил незаурядное добродушие и отсутствие злопамятства. Не знаю, как поступили бы в таком случае профессиональные дипломаты вроде Извольского и Сазонова. А Струве в кругу своих друзей любил вспоминать этот инцидент.

Кроме штатного персонала посольства были ещё драгоманат и нештатные канцелярские служащие. 1-м драгоманом был «князь» Гаджемуков. Его титул я ставлю в кавычки, ибо при поступлении в министерство он не называл себя князем и числился просто Гаджемуковым. Уже попав в министерство, он ещё до войны начал дело в Сенате, уверяя, что его неправильно лишили титула за участие его предков в восстании Шамиля против русских войск. Дело весьма запутанное и ко времени советской революции так и не было решено. Теперь, во время гражданской войны, Гаджемуков самовольно во всех правительственных бумагах стал именовать себя князем Гаджемуковым и был при Врангеле назначен 1-м драгоманом уже официально в качестве «князя» Гаджемукова.

Этот эпизод с титулом достаточно характеризует и самого Гаджемукова, и тогдашнее состояние нашего дипломатического ведомства. Тот же Нератов, который в царское время до окончательного сенатского решения не позволял Гаджемукову именовать себя князем, теперь официально так его титуловал. Объяснялось это тем, что Гаджемуков, знавший восточные языки, в тот момент был нужен Нератову, и тот посмотрел сквозь пальцы на стремление своего чиновника присвоить себе титул. Мы все, конечно, знали гаджемуковскую историю, но что можно было сделать, когда назначение Гаджемукова в качестве 1-го драгомана было утверждено самим Врангелем? Как я узнал потом, на место 2-го драгомана, которое до войны занимал такой видный чиновник, как доктор международного права А.Н. Мандельштам, претендовал В.Е. Беланович, знавший восточные языки неизмеримо лучше, чем Гаджемуков, и вообще бывший гораздо пригоднее его для занятия столь ответственного поста. Беланович, однако, был признан слишком молодым для 1-го драгомана в константинопольском посольстве.

Таким образом, с одной стороны, дипломатическое ведомство при Врангеле было чересчур педантично, не назначая способного чиновника на видное место из-за недостаточно высокого служебного ранга, а с другой стороны, смотрело сквозь пальцы на столь серьёзный факт, как присвоение без надлежащего права княжеского титула, и даже санкционировало его официальным актом. Я сказал Нератову, познакомившись с этой историей, что такое официальное утверждение за Гаджемуковым не принадлежащего ему княжеского титула по нашим законам равносильно дарованию титула, на что Врангель не уполномочен с юридической точки зрения. Нератов только пожал плечами и сказал, что берёт это на свою ответственность.

Между прочим, эта странная смесь бюрократического педантизма с явным беззаконием при назначении «князя» Гаджемукова вызвала возмущение даже в парижском дипломатическом ведомстве. Там собирались уже написать Нератову по этому поводу, но врангелевская эвакуация спасла Гаджемукова как владельца княжеского титула и лишила его должности.

1-й драгоман, однако, играл у нас роль самую третьестепенную даже после признания турками нашего посольства. Гаджемуков оказался энергичным только в деле присвоения себе титула, в работе же был ленив и небрежен до последней степени, его переводы официальных актов тянулись бесконечно, а для устных переговоров с турками Нератов предпочитал обращаться к Якимову, который превосходно знал турецкий язык. Той политической роли, какую в своё время играли, например, Мандельштам и вообще все 1-е драгоманы посольства, которые благодаря своему официальному положению и знанию местного языка всегда входили в непосредственное соприкосновение с турецкими политическими деятелями, Гаджемуков не играл вовсе. Его спасло то, что чисто турецкая политика в нашем посольстве была отодвинута на задний план. Всё внимание было сосредоточено на союзниках, а не на бывшей когда-то могущественной Оттоманской империи.

При драгоманате было несколько канцелярских чиновников — русских и местных левантийцев, обрусевших и носивших даже русские фамилии. Так, например, был некто Фёдоров, на самом деле грек с чисто греческой фамилией и говоривший по-русски с акцентом, но, чтобы попасть в драгоманат, ставший внезапно Фёдоровым. У нас смеялись: «Tel maitre, tel valet», при фальшивом «князе» не менее фальшивый «Фёдоров». Заведовал архивом посольства нештатный служащий Гвоздинский, а его брат был смотрителем здания. Гвоздинские были старые служащие, и хотя они не числились в штате и не были на дипломатическом положении, но благодаря тому, что они и во время войны оставались в Константинополе в составе нидерландской миссии, охранявшей русские интересы в Турции, они сохранили облик прежних служащих посольства. У них полностью осталась вся их обстановка, и они удивляли наших обедневших секретарей посольства, отдавая бельё в стирку раз в три месяца.

Впрочем, и в прежние времена нештатные служащие посольства и даже швейцар Жорж были богаче штатных секретарей, давая им в царское время большие суммы взаймы. Когда послом был мой дядя Н.В. Чарыков, этот самый Жорж отдавал ему в наём пару лошадей с очень элегантным экипажем — вещь, возможная только в условиях русской заграничной дипломатической службы.

Вне посольства, но официально ему подчинённым было наше генеральное консульство. Во главе его находился Н.П. Якимов, настолько же хороший консул, насколько плохой дипломат. Теперь он был в своей стихии, и мне часто приходилось иметь с ним дело, причём я должен засвидетельствовать его полную корректность по службе и добросовестное исполнение им своих обязанностей. Как все настоящие консулы, находившиеся на Востоке, он терпеть не мог наших военных, которые именно на Востоке склонны были вмешиваться в гражданскую компетенцию консульств и нарушать их права и привилегии. А между тем именно в это время Константинополь в его русской части был наполовину военным городом. Военный агент генерал Лукомский смотрел сквозь пальцы на всякого рода выходки своих подчинённых в отношении нашего консульства, и тогда Якимов неизменно обращался к Нератову, который улаживал конфликты в личных беседах с Лукомским.

После моего появления в посольстве Якимов, так недоверчиво отнёсшийся ко мне в феврале при моём проезде в Париж, весьма охотно прибегал к моей юридической помощи, отыскивая чуть ли не в каждом деле юридический элемент. В действительности это была просто уловка, чтобы свалить какое-либо неприятное для военных дело на руки посольства, которое, естественно, обладало большим престижем, чем консульство с Якимовым во главе. Мне волей-неволей приходилось довольно часто выступать арбитром между консульством и военными чинами, хотя в сущности «юридический элемент» дела заключался в каком-либо настолько явном беззаконии, что Якимов смело мог бы обойтись без меня. Надо, впрочем, в оправдание Якимова сказать, что наше посольство занималось больше международной политикой, тогда как Якимову приходилось заниматься житейской прозой, и наличие военной диктатуры в Крыму не могло не отразиться на поведении военных в Константинополе. Помощником Якимова был молчаливый и весьма работящий чиновник Акимович.

Генерал Лукомский размещался в здании посольства, там же была и его военная канцелярия. В одном из флигелей, прежнем помещении драгоманата, располагалась военно-морская агентура, во главе которой стоял одноглазый капитан Олег Щербачев. Из русских военных властей мне чаще всего приходилось иметь дело с ним, так как больше всего разного рода юридических дел было именно по морской части — русские торговые суда подвергались всяческим притеснениям. Случилось так, что я поселился в том же самом Бебеке, что и Щербачев, который хорошо знал моего дядюшку Чарыкова и бывал у него. Разница между нами была в том, что я отправлялся в Константинополь на службу на трамвае, а Щербачев — в своём автомобиле. Несколько раз после каких-то общих дел он подвозил меня в Бебек на автомобиле.

В сущности, он мог бы регулярно ездить со мной утром, так как время службы у нас приблизительно совпадало, тем более что автомобиль был казённый. Однако до такой степени любезности Щербачев никак не мог дойти, и, вероятно, вековой антагонизм штатских и военных чинов посольства не позволял ему быть джентльменом до конца. Само собой разумеется, Нератов тоже имел посольский автомобиль, но по крайней своей скромности пользовался им чрезвычайно редко, лишь для торжественных дипломатических визитов, тогда как Лукомский и Щербачев пользовались ими каждую минуту и при всех случаях, не исключая и загородных увеселительных прогулок. Одним словом, они вели себя как в прежнее время наши (и иностранные, само собой разумеется, тоже) посольства, а Нератов — как донельзя скромный петербургский чиновник.