Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 115)

Как я узнал позже, мой приезд явился горьким разочарованием для другого моего бывшего начальника — М.И. Догеля, который тоже желал быть юрисконсультом посольства в Константинополе и жил там, хотя, занимая должность юрисконсульта в Севастополе, должен был бы давно находиться в Крыму. Он не уезжал, придумывая, под каким бы предлогом остаться в посольстве, под крылышком своего родственника Нератова. Но Нератов мне тогда ничего не сказал, искренне желая иметь меня вместо Догеля, так как последний как работник никуда не годился.

Нератов со свойственной ему практичностью сказал мне, чтобы я тотчас составил телеграмму в Париж о моём причислении к посольству в Константинополе в качестве юрисконсульта, подкрепив это соответствующими аргументами. Причисление должно было состояться со дня моего приезда в Константинополь, и в телеграмме должно было быть указано моё содержание, которое сам Нератов определил в 250 турецких фунтов в месяц. Я не имел ни малейшего представления о ценах, но позже увидел, что Нератов поступил в отношении меня вполне лояльно и заботливо.

После того как мы обсудили вопросы моего устройства и общее положение в Константинополе, Нератов попросил меня рассказать о Париже. Передав всё, что я знал и видел, и успокоив Нератова насчёт дипломатического ведомства и его парижского управления под началом Струве и Гирса, я попросил Нератова рассказать о Врангеле. Само собой разумеется, наша беседа поневоле носила в тот момент отрывочный характер, и впоследствии в более интимней обстановке, за завтраками у Нератова и в его частном помещении в посольстве, мы расспросили друг друга более подробно: Нератов — о Париже, я — о Константинополе и Севастополе. Но уже при первой встрече Нератов предостерёг меня против излишних иллюзий касательно Врангеля и его правительства.

По-видимому, деникинская катастрофа не располагала Нератова к оптимизму. По привычке к осторожности, присущей каждому крупному дипломатическому чиновнику, он не говорил в резких выражениях, но высказывал сомнение в возможности длительной обороны Крыма: «Врангелю либо придётся перейти в наступление и выйти за пределы Таврической губернии, стараясь более успешно повторить Деникина, либо рано или поздно капитулировать». Само собой разумеется, мне, так хорошо знавшему Нератова, было ясно, что он мало верит в возможность «более успешного повторения Деникина». Но в данный момент положение не внушало немедленных опасений, и Нератов с похвалой отозвался о стараниях Врангеля поднять воинскую дисциплину в армии и реорганизовать и оздоровить отдельные воинские части. В качестве администратора Врангель также проявлял недюжинную энергию и в пределах своей маленькой территории стремился привести всё в надлежащий порядок.

Во внутренней политике, по словам Нератова, Врангель хотел использовать печальный опыт деникинской эпопеи и определить наконец ту программу, отсутствие которой ставилось в вину Деникину справа и слева. Прежде всего это касалось аграрного вопроса, на который врангелевское правительство смотрело совершенно иными глазами, чем деникинское. Это было пикантно, так как именно П.Б. Струве и А.В. Кривошеин, главные деятели нового правительства, были при Деникине вдохновителями реакционного течения в аграрном вопросе. Сейчас частновладельческие помещичьи земли были признаны безвозвратно утраченными. Врангель полагал возможным, справедливым и даже необходимым (ввиду задолженности кредитным учреждениям 80% помещичьих владений) дать помещикам вознаграждение. Не скрою, позже от влиятельных лиц из врангелевского правительства я узнал, что это вознаграждение предполагалось выдать по рыночной довоенной стоимости земли в золотой валюте.

Но, как бы то ни было, усилия ныне направлялись не на сохранение помещичьей собственности, а лишь на капитализацию её. Какое вознаграждение и в чём — это было теперь главным. Говорили, что государственные бумаги уже не могут подняться и выдать помещикам компенсацию этими бумагами значит попросту их ограбить. Выкуп земли должен быть произведён государством, которое вступит в известные юридические отношения с крестьянами, требуя оплаты хотя бы минимальной части стоимости частной собственности, а владельцы имений получат от государства не иначе как всю сумму наличными деньгами и в золотой валюте.

Трудно себе представить, какова была бы судьба деникинской эпопеи, если бы эти мысли сразу же были изложены в виде твёрдой правительственной программы. Но русский человек задним умом крепок. Самые лучшие мысли врангелевского правительства, действовавшего на территории Таврической губернии, имели для всей остальной России лишь символическое значение, между тем как при Колчаке и Деникине они имели бы самый реальный смысл и могли бы изменить дальнейший ход исторических событий. «Поумнение» правительственных кругов белого движения было несомненно, и можно было сожалеть лишь о его запоздалости.

Я рассказал Нератову о попытках парижан создать вокруг Врангеля какое-то подобие коалиции правых и левых общественных течений. В ответ Нератов замахал руками. В этом отношении врангелевское правительство стояло на гораздо более непримиримой позиции, чем деникинское. Считалось возможным осуществлять «левое дело» именно потому, что оно делалось «правыми руками». В отношении «левых рук» действовала прежняя столыпинская формула «руки прочь!». Не только социалисты и «жиды» исключались из правительства, но и левые буржуазные деятели радикального толка, вроде П.Н. Милюкова и прежних левых кадетов, решительно не допускались к кормилу правления. Были и персональные антипатии к деятелям Временного правительства, и некоторые лица, например князь Г.Е. Львов, не говоря уж о социалистах вроде А.Ф. Керенского, подвергались остракизму. Позже я расскажу о том, какое волнение вызвало в известных офицерских кругах появление в Константинополе А.И. Гучкова.

При таком твёрдо установившемся отношении к левым русским деятелям ни о какой коалиции в Париже, хотя бы полуфиктивного характера, говорить не приходилось. Левым ставилась в вину не радикальность их взглядов (в этом произошёл, как я отметил, крупный сдвиг), а их якобы личная непригодность для большого государственного дела — дилетантизм в административных делах, нерешительность, непрактичность, «предрассудки парламентаризма и демократии» и т.п. С другой стороны, если «правые руки» делали «левое дело», то при изменившихся обстоятельствах они могли бы сделать и «правое дело», а «левые руки» могли делать только «левое дело», и то в высшей степени плохо, как показала эпоха Временного правительства.

Само собой разумеется, в этой критике левых политиков было много горькой правды, с которой все беспристрастные люди не могли не согласиться, но была также и затаённая мысль о том, чтобы «не пускать козла в огород». Стоит только пригласить левых в Париж для создания видимости коалиции правых и левых, как потом они заполнят все правительственные места и от них никак не отмахнёшься. К тому же какой смысл в заигрывании с левыми элементами в Париже с практической точки зрения? Может ли сколько-нибудь увеличить шансы на победу над большевиками подобная дружба с «бывшими людьми»? В Таганроге и Ростове-на-Дону тоже были левые политики, однако они не спасли дела. Во врангелевском окружении были твёрдо убеждены, что Львов и Милюков, равно как и Керенский, никогда не вернутся к власти. Сами слова «общественный деятель» произносились не иначе как в ироническом тоне. Для победы над большевиками нужны прежде всего военные силы, левые деятели их дать не могут, а что касается левой политики, то почему она не может проводиться государственными людьми правого толка, которые — прибавлю от себя на основании личных впечатлений — всегда смогут её изменить и вернуться к правому курсу?

Эти объяснения Нератова с предельной очевидностью говорили об утопичности создания в Париже какого-либо общественного центра с идеей если не коалиции, то по крайней мере соглашения, содействия, примирения, и если бы даже приезд В.В. Вырубова, носившегося с этой мыслью, состоялся, всё равно из этого ничего не вышло бы. Ничто не могло изменить твёрдого убеждения правительственных кругов, которое они называли «уроком из деникинского опыта».

Во внешней политике тоже произошёл сдвиг. Эта область меня особенно интересовала, и я, естественно, ловил каждое слово Нератова. Здесь, по его выражению, менялась не столько сущность сазоновской политики, сколько её методы. Если Сазонов, твёрдо придерживаясь линии поведения, принятой в 1914 г., и будучи фанатичным приверженцем традиционной школы русских дипломатов, не допускавшей и мысли о каком-либо территориальном ущербе для России, коли он не диктовался наличием абсолютно непреодолимых обстоятельств, полагал ниже своего достоинства разговаривать с врагами, какими он продолжал считать немцев, или с инородцами, фактически получившими независимость, как с изменниками России, то врангелевское правительство готово было разговаривать с кем угодно, начиная от немцев и инородцев и кончая даже большевиками.

Эти категории надо, конечно, расчленить. Что касается Германии и её бывших союзников, то Врангель ничего не имел против того, чтобы войти с ними в сношения, оставаясь в то же время вполне лояльным к союзным державам — Франции, Англии, Италии, Северной Америке. Сазонов перегибал палку, становясь в этом вопросе на слишком ригористическую и чисто формальную почву. То обстоятельство, что война с Германией не закончилась миром — настоящим миром, ибо Брест-Литовский акт со всеми его последствиями был уничтожен Версальским трактатом, — не могло избавить нас от обязанности считаться с реальным международным положением. Раз союзники не только находятся в сношениях с немцами, но и хотят наладить с ними дружественные отношения, как показывает конференция в Спа, то почему южнорусскому правительству от этого отказываться? Само собой разумеется, эти переговоры с немцами должны быть известны нашим союзникам и ни в какой мере не могут означать германофильской ориентации врангелевского правительства.