Георгий Комиссаров – WW II Война, начало (страница 9)
– Товарищ Сталин, осуществление принятого решения о закрытии нашего полпредства в Венгрии мною откладывалось до формального присоединения Венгрии к антикоминтерновскому пакту, – сказал он.
Сталин тем временем стоял у своего рабочего места и набивал трубку, а Литвинов продолжал:
– Оформление этого присоединения, как нам известно, затягивается по техническим причинам – идут ещё переговоры о форме присоединения и об языке протокола…
Сталин отвлёкся и сказал:
– Товарищ Литвинов, нам важно, однако, поскорее предостеречь другие государства, на которые оказывается давление Германией, Италией и Японией с целью вовлечения их в антикоминтерновский пакт.
Литвинов согласно кивнул и продолжил мысль:
– Поскольку, товарищ Сталин, о решении венгерского правительства объявлено публично и официально и его не отрицал в разговорах с Козыревым в Берлине и венгерский посланник, я считал бы возможным уже теперь сделать соответственное заявление венгерскому правительству.
Сталин закончил с трубкой и сделал первую затяжку, выпустив с удовольствием дым, он сказал:
– Товарищ Литвинов, необходимо, однако, разъяснить общественному мнению мотивы нашего решения. Естественно, будет возникать вопрос, почему мы продолжаем поддерживать полностью отношения с крупными участниками и
инициаторами пакта и реагируем лишь на присоединение к нему более слабого государства?
Литвинов согласно закивал и добавил:
– Товарищ Сталин, мне представляется наиболее целесообразным объяснить наше решение несамостоятельностью Венгрии. В этом смысле и составлен мною проект сообщения ТАССа, который я принёс Вам на утверждение.
После этого наркоминдел достал из папки лист с машинописным текстом и протянул Вождю.
Сталин взял его и пошёл к своему столу. Сев, он внимательно прочитал документ, сделал несколько правок и отдал текст заявления подбежавшему Литвинову.
На следующий день он был опубликован:
«ТАСС осведомлен, что венгерскому посланнику в Москве господину Арноти сообщено вчера народным комиссаром иностранных дел товарищем Литвиновым о решении Советского правительства ликвидировать своё полпредство в Будапеште и об ожидаемом закрытии венгерской миссии в Москве.
Как ТАСС узнал в авторитетных кругах, означенное решение Советского правительства находится в связи с тем, что в результате мюнхенского соглашения Венгрия стала за последнее время подвергаться сильному нажиму со стороны некоторых государств. Политика венгерского правительства свидетельствует о том, что оно легко поддается этому нажиму, в значительной степени утратив свою самостоятельность. В частности, указывают, что решение венгерского правительства о присоединении к так называемому антикоминтерновскому пакту не может оправдываться интересами самого венгерского государства, отнюдь не совпадающими с теми агрессивными целями, которые преследуются под прикрытием этого пакта его участниками, и в первую очередь Японией, и что решение, следовательно, навязано венгерскому правительству извне. Такое положение Венгрии не оправдывает больше сохранения с нею Советским правительством дипломатических отношений через специальные представительства в столицах обоих государств, и эти отношения могут впредь поддерживаться через посредство представителей обоих государств в столице какого-либо третьего государства».
Глава 2
Глава 2.
Я пока оставался в Берлине… и отмечал для себя, что в нацистской Германии множество вещей могло поразить приезжавших иностранцев.
Улицы были чистыми, транспорт прекрасно организован, поезда ходили по расписанию, нигде не было безработных или нищих.
Высокий уровень поддерживался в театрах, на концертах и на выставках, хотя они и страдали от ограничений, налагаемых Геббельсом и Розенбергом – как главными идеологами нацизма.
Продовольствие распределялось в достаточных количествах и было в изобилии.
И только при пристальном взгляде становилось ясно, насколько обманчиво первое впечатление.
За внешне приглаженным фасадом скрывалась деятельность гестапо, любое столкновение с которым было опасным.
Что касается меня самого, то я предпринял все необходимые предосторожности, убедившись в том, что в случае неожиданного обыска ничего компрометирующего найдено не будет.
Насколько все были уже наслышаны, методика допросов в застенках гестапо отличалась особой жестокостью, подозреваемые могли после них просто исчезнуть.
На тайных информаторов больше не смотрели свысока, их награждали, таким
образом поощряя доносительство.
Всё меньше и меньше люди верили в правосудие. Им было известно о существовании концентрационных лагерей, но никто не знали точно, кто в них находится.
Немцы даже не подозревали о том, как человеческая жизнь может подвергаться систематическому унижению и что совершались такие зверства, о которых станет известно только после свержения нацизма.
Никто тут даже не мог представить, что гестапо оказалось способным на такие вещи.
Людей держали в неведении по поводу того, что происходило до и после так называемых судов. Правда, все могли видеть, как вывозили евреев и полукровок, обращаясь с ними весьма сурово. Не могли остаться незамеченными и вероломные игры нацистов, затеянные с протестантскими церквями, те жесткие меры, которые применялись по отношению к католической церкви и её собственности.
После перехода в новое здание Канцелярии Гитлер устроил в нём ряд больших приемов для разных категорий – промышленников, военных, артистов и прочих.
Первый прием после дипломатического был устроен для промышленников, вокруг пригласительных билетов создался сильный ажиотаж, все стремились попасть на прием и увидеть «восьмое чудо Света», – как геббельсята окрестили новую Рейхсканцелярию.
Гитлер разослал приглашения 89 руководителям крупнейших предприятий – с женами.
К концу обеда он лично стал обходить гостей с кружкой «зимней помощи». Собрано было около 2 млн. марок.
Руководитель И. Г. Фарбениндустри говорил мне впоследствии, что ни один обед не обходился ему так дорого – он был вынужден пожертвовать 100 тыс. марок.
После этого азарт к получению приглашений на дальнейшие приемы упал. Когда пригласили артистов, то многие в том числе и моя подруга Ольга Чехова, предпочли лечь в постель из боязни, что и их обед закончится сбором.
Я тем временем стал регулярно посещать «логово Гитлера»… как его в уме называл. Часто встречая там своих давних приятелей…
Прежде всего Ангелину, – племянницу Гитлера, выполнявшую при дяде роль личной стенографистки.
Она была рада моей задержки в Берлине и ввиду её незамуженности, мы весело проводили вечера.
Один лишь я из её окружения в Канцелярии называл её сокращённо Гели. Другие все её страшно боялись, из-за этого бедняжка была без пары. Наш общий друг Вальтер Шелленберг, сказал ей, что жениться на ней, только в чине генерала.
Лени шутливо на это заметила, что Вальтер не уточнил кто именно из них двоих должен быть генералом и в шутку грозилась упросить дядю повысить её сразу до маршала, намекая на такой скачок у Геринга. Я тоже в шутку, говорил, что для начала нужно стать хотя бы майором, как тот… до того.
Встречал в «логове Гитлера» я конечно и Альберта Шпеера, чья мастерская – «святая-святых» была рядом, чтобы фюрер мог лично контролировать процесс проектирования «новой Германии».
Будни Рейхсканцелярии ни чем не отличались от виденного мною в Оберзальцберге.
К обеденным трапезам в Рейхсканцелярии имели свободный доступ человек сорок – пятьдесят.
Им нужно было только позвонить адъютанту и сказать, что придут.
В основном это были гауи рехсляйтеры, кое-кто из министров, конечно, все из узкого кружка, но не считая адъютантов вермахта – ни каких военных. Адъютант полковник Шмундт много раз настойчиво склонял Гитлера приглашать к обеду высших офицеров. Но Гитлер всегда отказывал в этом.
Возможно, он понимал, что его старым сподвижникам и сотрудникам не избежать высокомерных замечаний.
После обеденной трапезы он иногда спрашивал, кто из гостей ещё не осматривал Рейхсканцелярию, и всегда радовался, если он мог кому-нибудь ещё показать новостройку.
При этом он блистал своей памятью на цифры, ошеломляя посетителей.
Он обращался к Альберту: «Какова площадь этого зала? А высота?»
Мой друг смущенно пожимал плечами, а Гитлер называл размеры. Совершенно безошибочно.
У меня был свободный доступ в жилье Гитлера, и я этим широко пользовался. Дежурный полицейский у въезда в садик знал мою машину, не задавая никаких вопросов, распахивал дверцу, я припарковывал автомобиль и входил в квартиру.
Она находилась справа от только что отстроенной Канцелярии и была связана с ней просторным переходом.
Дежурный эсэсовец из охраны запросто приветствовал меня, я отдавал ему свой портфель, и безо всякого сопровождения, как совершенно свой, направлялся в просторный холл.
Это помещение с гобеленами на белых стенах, с тёмнокрасными мраморными полами, устланными мягкими коврами, с двумя группами клубных кресел и столов было очень удобным.
Обычно здесь можно было застать занятых оживленной беседой гостей, кто-то вёл телефонные разговоры.
Вообще это помещение притягивало к себе всех, не в последнюю очередь и потому, что только здесь разрешалось курить. Гитлер сам не курил и другим не разрешал.
Предписанное «Хайль Гитлер!» звучало здесь редко, гораздо чаще просто желали друг другу доброго дня.