Георгий Комиссаров – WW II Война, начало (страница 20)
Адольф Гитлер прервал неспешный ход его мыслей и предложил перейти к насущным политическим проблемам, учитывая всю сложность политического момента.
Здесь не было места доверительной беседе одного человека с другим. Присутствовало много людей, но Гаха, Хвалковский и остальные, даже Геринг и Риббентроп, были аудиторией, а Гитлер оратором.
Мне приходилось бывать с Гитлером и на более длинных заседаниях, чем это… Мне вспомнились первые его встречи при моём посредничестве с Папеном, когда решался вопрос о его канцлерстве. Многочасовые беседы, не прекращавшиеся даже за столом во время обеда и ужины…
Да и годичной давности австрийский кризис был ещё свеж в памяти.
Это заседание длилось всего 45 минут. И я видел Гитлера гораздо более возбужденным, чем на этой встрече с чехами, но я понимал, что данная встреча более важная по своим последствиям.
На самом деле едва ли это можно было назвать переговорами или разговором… Всё это состояло скорее из одного длинного обвинения, выдвинутого против чехов Гитлером, который и на этот раз повторил тот же перечень «преступлений», которые уже в запальчивости перечислял англичанам и французам полгода назад требуя Судеты.
Никакого нового пункта не было добавлено.
Тем не менее мне Кейтелю пришлось дважды прервать Гитлера: первый раз он доложил о том, что лейбштандарт без боя занял Витковице – Гитлер молча выслушал его и удовлетворенно кивнул. Второй раз Кейтель, видимо по предварительной договоренности, напомнил Гитлеру, что пора отдавать приказ о выступлении, если оно все-таки состоится.
Гитлер посмотрел на часы и сказал: «Сейчас только 02.00. До 04.00 вы получите все необходимые распоряжения…»
И снова Гитлер обрушился на чехов…
«Ничего не изменилось, – утверждал Гитлер, – по сравнению с режимом Бенеша – дух Бенеша жив и в новой Чехословакии».
«Он не имеет в виду, – сказал он, – что не доверяет Гахе – все в Германии убеждены в его лояльности. Но Германия должна установить протекторат над оставшейся территорией Чехословакии ради безопасности рейха!»
Гитлер сказал это с большим жаром – он действительно никогда не мог спокойно говорить о чехах и о Бенеше.
Гитлер всё говорил и говорил, доведя себя до истерики…
Гаха и Хвалковский сидели, будто обратившись в камень, пока он на них кричал. Только по глазам было видно, что они живы.
Должно быть, это был чрезвычайно тяжелый удар – узнать из уст Гитлера, что их стране пришел конец.
Поразительно, как пожилой человек сохранил самообладание перед Гитлером после такого напряжения.
Гитлер внушал чешскому президенту, что нужно наконец определиться с решением. Кейтель подтвердит: войска уже на марше, ровно в 06.00 они пересекут границу. Только Гаха решает сейчас, прольется кровь или нет…
Гаха попросил об отсрочке: ему нужно связаться с правительством, проконсультироваться по телефону – Гитлер мог бы отдать приказ и остановить войска…
Гитлер отклонил предложение: связи нет, решение нужно принимать незамедлительно, технически невозможно остановить выдвижение войск к границе…
В разговор вмешался Геринг: с первыми лучами солнца над Прагой появятся армады немецких люфтваффе – неужели чехам не жалко их прекрасного города; нужно решать сейчас, упадут бомбы на мирные селения или нет…
Гаха сдался. Он ни в коем случае не хочет начать кровопролитие… нельзя ли ему незамедлительно связаться с командирами чешских гарнизонов и пограничных частей, чтобы категорически запретить им применять оружие…
Кейтель вызвался составить текст радиограмм для срочной отправки в Прагу, штабы военных округов и главнокомандующим родами войск.
Гитлер подписал приказ «О вступлении вермахта на сопредельную территорию» для срочной передачи в ОКХ. «Я разрешаю открывать огонь только в случае оказания вооруженного сопротивления», – добавил он напоследок.
Около 03.00 приказ фюрера был отправлен по инстанции. До завершения всех подготовительных мероприятий в распоряжении армии осталось не более трех часов.
«Вводу немецких войск нельзя воспрепятствовать, – сказал Гитлер Гахе. – Если вы хотите избежать кровопролития, лучше сразу же позвонить в Прагу и дать указания вашему министру обороны приказать чешским вооруженным силам не оказывать сопротивления». С этими словами Гитлер закончил разговор.
Однако телефонная линия в Прагу была не в порядке. Нервничающий Риббентроп поручил своему статс-секретарю фон Вайцзеккеру выяснить, – кто «нас подвел?»
Мы остались ожидать, а он умчался…
Через 10 минут тот позвонил и сообщил, что «перевернул всё вверх дном в почтовом ведомстве, но лишь получил информацию, что немецкая линия в порядке, а Прага не отвечает».
«Немедленно вызовите ко мне Главного почтмейстера!» – раскричался Гитлер, багровый от злости, зная, что неудача в этом деле будет стоить многих жизней.
Тем временем в другой комнате Геринг беседовал с Гахой. Неожиданно пробилась Прага.
Я по кивку Гитлера, который сидел опустошённый, поспешил к ним, чтобы принять там звонок. Они спокойно сидели за столом, беседуя безо всякого признака волнения.
Гаха немедленно подошел к телефону, а я остался рядом на минуту, чтобы удостовериться, что он действительно дозвонился.
Всё было нормально, но мгновение спустя связь снова оборвалась.
Я вышел из комнаты, и Риббентроп попросил уже меня «вытащить Главного почтмейстера из постели» с сердитым намеком, что «министры спят в такой ситуации, когда мы здесь трудимся изо всех сил!»
Только я собрался выйти, как услышал, что Геринг зовёт профессора Мореля, личного врача Гитлера.
– Гаха потерял сознание! – крикнул Геринг в большом волнении. – Надеюсь, с ним ничего не случится. И задумчиво добавил: – Это был очень напряженный день для такого старого человека.
– Если с Гахой что-нибудь случится, – подумал я, – весь мир завтра скажет, что он был убит в Канцелярии Гитлера.
Внезапно эти мои мрачные размышления были прерваны вызовом с центрального коммутатора министерства иностранных дел…
Риббентроп кричал им, что немедленно уволит всех вместе с их управляющим, «если в течение часа они не добьются связи», и тут сообщили, что Прага, наконец-то, на линии.
Я вернулся в комнату, где всё ещё находились Гаха и Геринг, которые теперь тихо разговаривали между собой. Внешне Гаха оправился от обморока.
Инъекция Мореля, судя по всему, оказала благотворное воздействие.
Доктор Морель обихаживал опустошенного и потрясенного до глубины души Гаха. Мне было искренне жаль старого человека.
Кейтель видимо тоже пожалел старика и подойдя к нему сказал, что пусть он не сомневается, с немецкой стороны не будет произведено ни одного выстрела, соответствующие приказы уже отправлены в войска – всем нам остается надеяться на благоразумие чешских командиров, – добавил он.
Затем Гаха и Хвалковский стали говорить с Прагой, а мы с Герингом вышли из комнаты, пока они продолжали разговор по-чешски.
Вероятно, связь была не очень хорошей, потому что Хвалковскому, говорившему первым, пришлось повысить голос и произносить слова очень медленно.
На мой немой вопрос-взгляд, Геринг замялся и невинно сказал:
– Подумаешь… испугался шутки… что я отдал приказ бомбить Прагу…
Увидев моё полное недоумение, он стал оправдываться:
– Это всё по-нарошку… Я говорил в «пустую» трубку, – пояснил Геринг, имея ввиду, что ни с кем на самом деле не разговаривал.
– Я же не знал, что он такой впечатлительный, – пожал Боров фельдмаршальскими погонами на плечах своего расшитого золотом мундира.
Затем я, по просьбе Риббентропа, пока не было фон Вайцзеккера, должен был подготовить хорошую копию краткого, всего в несколько строчек, коммюнике: «На встрече Гитлера и Гахи открыто рассматривалась серьезная ситуация, сложившаяся в связи с событиями последних недель на бывшей чехословацкой территории. Обе стороны выразили убеждение, что все меры должны быть направлены на обеспечение спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что в этих целях и для окончательного успокоения он со всем доверием вверяет судьбу своего народа и страны в руки фюрера – руководителя Германского рейха. Фюрер принял это заявление и объявил свое решение взять народ Чехословакии под защиту Германского рейха и обеспечить автономное развитие его национальной жизни в соответствии с её специфическими чертами».
Этот текст, заранее подготовленный Гитлером, был подписан им самим и Гахой, а также Риббентропом и Хвалковским 15 марта в 3 часа 55 минут утра. Лишь немногие из тех, кого это коснулось, понимали, покидая тогда большое серое здание на Вильгельмсплац, что конец Чехословакии был в то же время началом конца Германии.
Когда чехи ушли, оживился снова Гитлер, который до этого представлял из себя сдувшийся воздушный шарик.
Он стал прыгать, приседать и бить громко ладонями себя по ляшкам, выкрикивая при этом:
– Под конец я так обработал этого старого господина, что он уже был готов поставить свою подпись, но тут у него начался сердечный приступ. В соседней комнате доктор Морелль сделал ему укол, который в данных обстоятельствах оказался слишком действенным: Гаха собрался с силами даже чересчур, оживился и уже начал отказываться от подписания документа… пришлось повозиться, прежде чем он полностью оказался в моих руках».