Георгий Комиссаров – WW II Война, начало (страница 15)
Функ не просто хотел позабавить Гитлера, но и подготовить его таким безобидным способом к слухам, которые, скорее всего, так или иначе до него дойдут: незадолго до этого Бринкман пригласил на роскошный обед в большой зал самого фешенебельного берлинского отеля «Бристоль» всех уборщиц и посыльных мальчишек Рейхсбанка, и сам играл им на скрипке.
Это ещё как-то вписывалось в официальную линию режима – демонстрация народной общности.
Сомнительнее прозвучало то, что Функ, под всеобщий хохот собравшихся, поведал дальше: «Недавно Бринкман встал перед входом в министерство на Унтер-ден-линден, вытащил из кармаша большой пакет свежеотпечатанных ассигнаций, как Вы знаете, с моей подписью, и начал раздавать прохожим, приговаривая: «Кому нужны новые функи?»
А вскоре, – продолжал Функ, – его душевное заболевание стало совершенно очевидным.
Он созвал всех служащих банка и скомандовал: «Кто старше пятидесяти, – налево! Остальные – направо!» И обращается к одному справа: «Так сколько Вам лет?» – «Сорок девять, господин вице-президент! – «Тогда – налево! Итак, все по левую руку увольняются немедленно и с удвоенной пенсией».
У Гитлера от смеха слезились глаза. Когда он снова собрался с собой, он выдал длинный монолог о том, как по временам сложно распознать психически ненормального.
Этой историей Функ попытался окольным и безобидным путем подстелить себе соломку: Гитлер ещё не знал, что Рейхсбанкдиректор, имеющий право подписи, выправил в своей невменяемости чек на несколько миллионов марок, а «диктатор экономики» беззаботно инкассировал его.
Функу пришлось нелегко, чтобы получить назад оприходованные Герингом миллионы.
Я часто спрашивал себя, возможно ли влиять на Гитлера? Да, конечно, – и в очень высокой степени, особенно – кто это умел, – отвечал я сам себе.
Гитлер хотя и был недоверчив, но в каком-то довольно примитивном смысле: изощренные ходы фигур или очень осторожное ориентирование его мнения он не всегда улавливал.
Для разоблачения методично организованного, осмотрительно реализуемого шулерства у него не хватало интуиции.
Мастерами такой игры, по моим наблюдениям были Геринг, Геббельс, Борман и, далеко уступая им, – Гиммлер.
Поскольку же прямым разговором добиться перемены взглядов Гитлера по какому-то крупному вопросу было невозможно, эти навыки ещё более упрочивали власть этих людей.
Тем временем дело шло к шести. Гитлер прощался и поднимался наверх в свои личные апартаменты.
Я и некоторые другие, перемещались в многочисленные приёмные и коротали там время в разговорах.
Если раздавался звонок от адъютанта с приглашением на ужин, то через два часа я снова оказывался в жилище канцлера.
На эти вечерние посиделки собиралось человек шесть-восемь: адъютанты, лейб-медик, фотограф Гофман, один-два из знакомых по Мюнхену, часто – личный пилот Бауэр со своим радистом и борт-механиком и как непременный сопровождающий – Борман.
Политические соратники, например, – Геббельс, были вечерами, как правило, нежелательны.
Общий уровень разговоров был ещё попроще, чем за обедом, говорилось как-то вообще и ни о чём.
Гитлер с удовольствием выслушивал рассказы о новых премьерах, интересовался он и скандальной хроникой.
Лётчик рассказывал о всяких лётных казусах, Гофман подбрасывал какие-нибудь сплетни из жизни мюнхенской богемы, информировал Гитлера об охоте на аукционах за картинами по его заказам, но в основном Гитлер снова и снова рассказывал разные истории из своей жизни и о своём восхождении.
Еда была, как и днем, самая простая.
Домоправитель Канненберг иногда пытался в этом небольшом кругу подать что-то поизысканнее.
Несколько дней Гитлер ел с аппетитом ложками даже чёрную икру и похваливал это новое для него блюдо.
Но ему пришло в голову спросить Канненберга о её цене, он возмутился и запретил её раз и навсегда.
Правда, дешевая красная икра ещё несколько раз подавалась, но и она была отвергнута по причине дороговизны.
Конечно, по отношению ко всем расходам это не могло играть абсолютно никакой роли.
Но для собственной самооценки Гитлеру был невыносим фюрер, поедающий икру.
После ужина общество направлялось в гостиную, служившую в остальном для официальных приемов.
Рассаживались в покойные кресла, Гитлер расстегивал пуговицы своего френча, протягивал ноги. Свет медленно гаснул.
В это время через заднюю дверь в комнату впускалась наиболее близкая прислуга, в том числе и женская, а также личная охрана. Начинался первый художественный фильм.
Как и в Оберзальцберге, мы просиживали в молчании три-четыре часа, а когда около часа ночи просмотр заканчивался, мы подымались утомленные, с затекшими телами.
Только Гитлер выглядел всё ещё бодрым, разглагольствовал об актерских удачах, восхищался игрой своих особо любимых актеров, а затем переходил и к новым темам.
В соседней, меньшей комнате, беседа ещё как-то тянулась за пивом, вином, бутербродами, пока часа в два ночи Гитлер не прощался со всеми.
Нередко меня посещала мысль, что круг этих столь посредственных людей собирается точно в тех же самых стенах, где некогда вёл свои беседы с знакомыми, друзьями и политическими деятелями великий «железный канцлер» Бисмарк.
Мой друг Альберт несколько раз предлагал Гитлеру, чтобы хоть как-то развеять скуку этих вечеров, пригласить какого-нибудь знаменитого пианиста или ученого.
К моему удивлению, Гитлер отвечал уклончиво: «Люди искусства совсем не столь охотно последовали бы приглашению, как они в этом заверяют». Конечно, многие из них восприняли бы такое приглашение как награду.
По-видимому, Гитлер не хотел нарушить скучноватое и туповатое, но привычное и им любимое завершение своего рабочего дня.
Я часто замечал, что Гитлер чувствовал себя скованным в общении с людьми, превосходящими его как профессионалы в своей области.
От случая к случаю он принимал их, но только в атмосфере официальной аудиенции.
Может, этим отчасти объяснялось, что он благоволил ко мне, ещё совсем молодому дипломату… и видимо строил в связи со мной ответственные проекты. По отношению ко мне он не испытывал этого комплекса неполноценности.
Адъютант иногда мог приглашать дам, в основном из мира кино и по выбору Геббельса.
Но в общем допускались только замужние и чаще – в сопровождении мужей. Гитлер следил за соблюдением этого правила, чтобы пресечь всякого рода слухи, которые могли бы повредить выработанному Геббельсом имиджу фюрера, ведущего добродетельный образ жизни.
По отношению к этим дамам Гитлер вёл себя, как выпускник школы танцев на выпускном балу.
И в этом проглядывалась несколько робкая старательность: как бы ни допустить какой промах, как бы не обойти кого комплиментом, не забыть по-австрийски галантно поцеловать ручки при встрече и прощании.
После ухода дам он ещё недолго сидел в своем узком кругу, делясь растроганными впечатлениями о них, и больше – от их фигур, чем от их очарования или ума – и немножко, как школьник, навсегда уверовавший в недостижимость своих желаний.
Гитлера влекло к высоким полноватым женщинам. Ева Браун, скорее невысокая и с изящной фигуркой, отнюдь не отвечала его идеалу.
На днях Еве Браун была отведена спальная комната в апартаментах Гитлера, непосредственно примыкающая к его спальне, с окнами на узкий дворик. Здесь она вела ещё более замкнутый, чем на Оберзальцберге, образ жизни, незаметно прокрадывалась через запасной вход и боковую лестницу наверх, она никогда не спускалась в помещения нижнего этажа, даже если там собирались старые знакомые, и очень радовалась, если я, мог составить ей общество.
Если не считать оперетт, в театры Гитлер ходил редко.
Кроме того, ему доставляло удовольствие «легкое искусство», несколько раз бывал он в берлинском варьете «Зимний сад». И если бы не опасался ненужных разговоров, ходил бы туда почаще.
Бывало, что он отправлял в варьете своего домоправителя с тем, чтобы поздно вечером, следя по программе, выслушать подробный рассказ о представлении. Хаживал он и в театр «Метрополь», где давались оперетты-ревю с обнаженными «нимфами» и «совершенно никчемным содержанием» – по мнению Альберта. А мне там нравилось…
Совершенно не ясным для меня оставалось, насколько и в каком объеме Гитлер интересовался художественной литературой.
Обыкновенно он рассуждал о военно-научных произведениях, о флотских календарях или о книгах по архитектуре, которые он с большим интересом изучал по ночам. Ни о чем другом я от него не слыхивал.
Я не мог поначалу понять расточительство Гитлером рабочего времени.
Я ещё мог понять, что Гитлер заканчивал свой рабочий день скучным и пустым времяпрепровождением.
Но эти примерно шесть часов представлялись мне непозволительно долгими, тогда как его собственно рабочий день – довольно кратким.
– Когда же, – спрашивал я себя, – он работает? Ведь времени-то оставалось совсем немного.
Вставал он поближе к полудню, проводил одно-два совещания, но начиная с обеденного времени, он более или менее просто расточал время вплоть до раннего вечера.
Редкие назначенные на вторую половину дня официальные встречи постоянно оказывались под угрозой.
В народном представлении Гитлер был фюрером, который денно и нощно печется об общем благе.
Человеку, знакомому со стилем работы импульсивных художественных натур, бессистемное распределение Гитлером своего порядка дня, напомнило бы богемный стиль жизни.