Георгий Комиссаров – WW II Война, начало (страница 12)

Сталин остановился и сказал:

– Будем считать это моим поручением. Оформите всё у Поскрёбышева. И принимайтесь со всей энергией.

Литвинов всё записал и побежал исполнять.

А ещё через неделю комиссия одобрила первых кандидатов. Так в советскую дипломатию пришли Андрей Громыко и Валериан Зорин.

Глава 3

В середине февраля 1939 года я сопровождал Гитлера, когда тот посещал дом Бисмарка в Фридрихсруэ, а на следующий день его пригласили почтить своим присутствием спуск на воду линейного корабля «Бисмарк» в Гамбурге.

Я хотел извлечь пользу из поездки, внушив Гитлеру свои сомнения в отношении его планов насчет Праги, о которых уже все говорили открыто. Однако мне удалось поговорить об этом только с Риббентропом. Результаты беседы оказались неудовлетворительными, поскольку Риббентроп обладал привычкой с умным видом выслушивать собеседника, если не был уверен в намерениях Гитлера.

Правда, я смог в поезде провести длительную беседу с адмиралом Редером главнокомандующий ВМФ Германии, которому меня представил Кейтель.

От него я узнал, что тот только что объяснил Гитлеру, что морской флот не будет готов сражаться против Англии ранее 1942 года.

Конечно, было заметно, что Редер вовсе не хотел войны.

Занимавший пост главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухич показался мне менее ответственным и не прислушивался к точке зрения осторожных генералов, – похоже, его волновали чисто военные идеи.

Застольные разговоры Гитлера и в его тесном кругу были по тематике своей … к моему большому огорчению… поразительно ограниченными, и не выходили за пределы предвзято – банальных речей.

Это уже и ранее … подобным беседам в Оберзальцберге… придавало довольно утомительный характер.

Отличались они тут, быть может, только большей жесткостью формулировок, но оставались все в том же репертуаре, который Гитлер ни расширял, ни углублял и почти не обогащал какими-либо новыми точками зрения, идеями. Я не могу сказать, что, находил бы его высказывания яркими, хотя он и завораживал многих своей личностью.

Скорее, они меня протрезвляли, потому что я ожидал взглядов и суждений более высокого уровня.

Говоря о себе, он часто подчеркивал, что его внутренний политический, художнический и военный мир образуют целостность, которая у него, вплоть до мельчайших деталей, полностью сложилась между двадцатыми и тридцатыми годами.

Это было, по его словам, самое плодотворное время его жизни: все, что он теперь планирует и творит – всего лишь осуществление его тогдашних идей.

Большое место в застольных разговорах занимали воспоминания о мировой войне. Очень многие из присутствовавших прошли через неё.

Гитлер какое-то время находился в траншеях напротив англичан, которые внушили ему своей смелостью и беззаветностью определенное уважение, хотя он и подшучивал над некоторыми их особенностями.

Так он с иронией рассказывал, что ко времени пятичасового чая они прекращали артиллерийский огонь и что в это время он мог всегда без риска выполнить свои обязанности связного.

Поминая французов, на этих застольях, он никогда не высказывался в реваншистском духе: он не хотел повторения войны 1914 года.

– Нет никакого смысла, – рассуждал он, – начинать новую войну из-за незначительной полоски территории Эльзас-Лотарингии. Тем более, что эльзасцы из-за длительного колебания то в одну, то в другую сторону, не представляют ценности ни для одной, ни для другой стороны. Надо их оставить в покое там, где они сейчас находятся.

Естественно, что при всех рассуждениях Гитлер исходил из того, что Германия должна расширяться на Восток.

Храбрость французских солдат также произвела на него впечатление, вот только офицерский корпус был, по его мнению, дрябловат: «Под командой немецких офицеров французы были бы выдающейся армией».

Довольно сомнительный, с точки зрения расистских принципов, союз с Японией он не то чтобы отвергал, но в отдаленной исторической перспективе у него были большие сомнения на этот счет.

И сколько бы раз он ни касался этой темы, в его голосе всегда можно было расслышать оттенок сожаления, что он пошел на союз с так называемой желтой расой. Но, – тут же добавлял он, – у него нет оснований особенно упрекать себя за это: ведь и англичане блокировались с Японией в мировую войну против держав Тройственного союза. Но Гитлер рассматривал Японию как союзника в ранге мировой державы, относительно же Италии у него такой уверенности не было.

А американцы в войне 1914-1918 годов не так чтобы себя показали, да и значительных жертв они не понесли. Настоящего испытания они, конечно, не выдержат, их достоинства как боевой силы сомнительны. Да, и вообще американский народ как единое не существует, это же всего-навсего толпа эмигрантов разных народов и рас.

У Гитлера адъютантом был Фриц Видеман – в прошлом адъютант командира полка и начальник пешего связного Гитлера.

Так тот пытался возражать и настаивал на развитии диалога с Америкой. Гитлер, раздосадованный его прекословием, что нарушало неписанные законы застолья, отправил его генконсулом в Сан-Франциско: «Пусть он там излечиться от своих заблуждений», – напутствовал Гитлер своего бывшего командира.

Эти застольные беседы велись людьми, не имевшими никакого международного опыта.

В своем большинстве они не покидали пределов Германии. И если кто-нибудь из них совершал увеселительную поездку в Италию, то за столом Гитлера это обсуждалось уже как целое событие и за этим господином закреплялась репутация человека с международным опытом.

Да и Гитлер совсем ведь не видел мир и не приобрел ни знаний о нём, ни почерпнул в нём новых идей.

К тому же партдеятели его окружения в основном не имели высшего образования.

Из пятидесяти рейхс- и гау- ляйтеров, – элиты имперского руководства, всего лишь десять имели законченное университетское образование, некоторые имели незаконченное высшее, а большая часть не двинулась дальше средней школы.

Почти никто из них не добился высоких результатов хоть в какой-нибудь области. Их всех отличала поразительная духовная лень.

Их образовательный уровень ни в коей мере не отвечал тому, чего следовало бы ожидать от высшего руководства во главе народа с традиционной высоким интеллектуальным уровнем.

Я так понял, что Гитлеру было приятнее иметь среди своих сотрудников и приближенных лиц одинакового с ним происхождения. Среди них он чувствовал себя комфортнее.

Ему неизменно доставляло удовольствие, если кто-нибудь из его сотрудников попадал впросак.

Мой приятель Ханке как-то заметил: «Вообще-то хорошо, когда у сотрудников есть какой-то изъянчик и они знают, что это начальству известно. Поэтому фюрер так редко и меняет своих сотрудников. Ему с ними легче работается. У каждого найдется какое-нибудь темное пятнышко, и это помогает держать их на поводке».

За «изъянчик» считались бытовая распущенность, отдаленные предки – евреи или непродолжительный партийный стаж.

Довольно часто Гитлер пускался в рассуждения, что экспортировать такие идеи как национал-социализм – ошибка. Следствием может быть только нежелательное усиление других наций и ослабление собственных национальных позиций. Его успокаивало, что в нацистских партиях других стран не видать было политиков его калибра.

– Они просто рабски подражают нам и перенимают наши методы – говаривал он, – но это ничего им не даст. В каждой стране следует исходить из её специфических обстоятельств и в соответствии с этим определять свои методы.

Политика была для Гитлера делом целесообразности.

Даже на свою основополагающую книгу «Майн кампф» он смотрел под этим же углом зрения, говоря, что во многих местах она уже не отвечает сегодняшнему дню, и ему вообще не следовало бы развертывать всю свою программу на столь ранней стадии.

После завоевания власти идеология начала заметно отходить на второй план. В основном только Геббельс и Борман вели борьбу против опошления партийной программы.

Они не ослабляли усилий по идеологической радикализации Гитлера.

Если судить по публичным выступлениям, к кругу твердых идеологов принадлежал и Лей, но он был мелковат, чтобы завоевать сколь-либо значительный авторитет.

Гиммлер же, напротив, шёл откровенно каким-то своим шарлатанским путем, сваливая в одну кучу верования древнегерманской прорассы, элитизм и убежденность в пользе потребления исключительно свежих натуральных продуктов, и всё это он начинал облекать в экзальтированные полурелигиозные формы.

Над этими его «исканиями» подшучивали прежде всего Гитлер и Геббельс, и надо признать, что Гиммлер сам как бы способствовал этому своей тщеславной тупостью.

Как-то японцы поднесли ему в дар самурайский меч, и он тут же открыл родственность германских и японских культов и с помощью ученых начал строить разные догадки, каким образом это можно объяснить в свете расового учения.

Одним из особенно волновавших Гитлера вопросов было, как на длительную перспективу обеспечить его Рейху достойную подрастающую смену.

Зародыш идеи подал Лей, которому Гитлер передал всю организацию системы воспитания.

Благодаря созданию «школ Адольфа Гитлера» для молодежи и «Орденских замков», которые бы поставляли руководящие кадры, предстояло вырастить компетентную и идеологически вышколенную элиту.

Вероятно, такой отбор сгодился бы только на кадровое наполнение партийно-бюрократического аппарата.