Георгий Гулиа – Три повести (страница 74)
— Дочь моя, — сказал ей однажды Кучук-эффенди, — я думаю, будет лучше, если местные люди узнают нашу небольшую тайну…
— Какую тайну, отец?
— Я сказал — тайну… — Кучук-эффенди улыбнулся и провел рукой по ее смолисто-черным волосам. — На самом деле никакой тайны нет…
— Тайны нет? А что же?
— Видишь ли, дочь моя, лучше, если ты будешь в глазах местных жителей аравитянкой, моей приемной дочерью…
Саида поразилась этому странному предложению.
— Я это делаю для твоей же безопасности, — пояснил хитрый турок. — Народ в этой стране дикий, всей душой ненавидит нас, послушных слуг султана… И не приведи аллах, вдруг замыслят что-нибудь против тебя!
Саида сидела перед отцом бледная, молчаливая. Она, казалось, была смертельно испугана. В эту минуту она думала о молодом стражнике Дауре, которого полюбила совсем недавно и совсем неожиданно. Неужели и он замышляет что-нибудь худое!..
— Нельзя им доверять, — говорил Кучук-эффенди, следя за тем, какое впечатление производят его слова на девушку. — Поверь мне: так лучше…
И Саида с этого дня превратилась в бедную аравитянку, приемную дочь Кучука-эффенди.
…Саида с детства проявляла послушание и покорность. Ее тщательно обучили искусству туалета. Она умела красить ногти особым способом, известным лишь в Аравии, да и то в каком-то отдаленном оазисе. Она владела секретом, как чернить брови, знала состав мазей, которыми некогда пользовались женщины Вавилона. Однако большинство этих секретов пока оставались без применения, ибо восемнадцатая весна — лучшая в мире мастерица по части косметики, о чем красноречиво свидетельствовали восхищенные взоры молодого Даура Айба.
Он стоял у изгороди, играя концами шерстяного башлыка. По ту сторону забора стояла Саида. Утреннее солнце освещало ее со спины, и казалось, его лучи насквозь пронизывали ее хрупкое тело.
Это было утро после грозной бури, разыгравшейся ночью. Как всегда в таких случаях, день казался особенно ярким и радостным. Небесная лазурь и зелень гор, синева моря и белые стены домов в такие утра спорят между собою свежестью и яркостью красок.
Даур время от времени, словно невзначай, касается своей грубой ладонью девичьей руки. Саида не протестует. И каждый раз, когда он прячет руку, боясь обидеть возлюбленную грубым прикосновением, она обращает к нему взор то лукаво-сердитый, то поощрительный. И он снова осмеливается повторить свою невинную проделку. Тогда улыбаются оба: она — дерзко, а он — виновато, как не искушенный в любви человек.
Обычно Даур оживлен и разговорчив в присутствии Саиды. Но нынче он задумчив. Молодой человек словно разглядывает воду на дне глубокого-глубокого колодца. А девушка, как и тысячи ее сестер в такие минуты, требует слов. Она хочет слышать голос влюбленного, только его голос.
— Ты сегодня скучный какой-то, — говорит Саида капризно, как и подобает красотке. — Молчишь, ничего о себе не расскажешь.
— Мне приятно быть возле тебя…
— Ты бледен, — продолжает Саида. — Ты плохо спал?
Даур утвердительно кивает.
— Почему?
Вот вопрос, которого всегда должны остерегаться мужчины! Лучше до него не доводить дело. Это коварное «почему?» заставляет обычно изворачиваться и лгать — с тем, чтобы в конце концов признаться во всем…
Даур попытался взять себя в руки, твердо решив не уступать девушке и ни в чем перед ней не открываться.
— Почему? — повторяла турчанка, уловив минутную нерешительность молодого человека и заподозрив его в измене.
— Я почти не спал…
— Разве ты не был вчера свободен от службы?
— Страшная буря… — Начал Даур, но так неуверенно, что и младенец уличил бы его во лжи.
Она покачала головой.
— Нет, неправда.
— Я думал о тебе, Саида…
— Что же ты думал обо мне?
— Я мечтал о том дне, когда смогу увезти тебя из этой ненавистной лавки.
— Возможно, но это не все. Признайся честно — не все?
Даур потупил взор.
И тогда, чтобы ускорить допрос, Саида прибегла к простому, но веками испытанному приему.
— Я знаю все, — заявила она упавшим голосом. — Это должно быть, та самая девушка, которая живет за рынком…
И она уронила голову на руки, и плечи ее дрогнули. Саида по-настоящему разволновалась. Мысль о том, что Дуар мог вот так же, как с нею, встречаться с другой девушкой, казалась ей невыносимой.
Даур опасливо осмотрелся. «Позор, — подумал он, — ежели кто-нибудь застанет меня с плачущей девушкой! Что тогда скажут люди?» И этот крепкий человек, не ведавший страха, вдруг размяк от каких-то двух капель девичьих слез…
Теперь вы сами, друзья мои, можете убедиться в том, что мужской характер Даура был не только не целен, но имел весьма существенные слабости. Дело в том, что молодой человек порою испытывал прилив той наивности, которая, если не бороться с ней, превращает мужчину в тряпку (состояние, которое презирают, в первую очередь, сами женщины).
— Саида… перестань, Саида, — говорил Даур, озираясь, как преступник. — К нам нежданно-негаданно явились гости… Гости из Турции. Вот и все!
— Какие гости? — едва слышно спросила девушка.
— А как ты думаешь, кто?.. Сам княжич Аслан. И с ним еще один молодой турок…
— А ты меня мучил! — проговорила девушка, с облегчением вытирая глаза кончиком кисейной шали.
— Как тебе к лицу эти слезы! — воскликнул очарованный Даур.
Девушке все еще не верилось.
— Неужели они так взволновали тебя?
— Что правда, то правда — взволновали, и даже очень, — ответил Даур. — Каждый, кто любит свою страну, не может не волноваться… Он должен волноваться, если он мужчина.
— И он разговаривал с тобой?
— Кто? Княжич?
— Да.
— Мой отец и я уполномочены посредничать между ними, — не без гордости проговорил Даур, кивая в сторону крепости. И девушка поняла, что он имел в виду. Молодой человек продолжал: — Я уверен, что их удастся помирить. Аслан уже не тот Аслан, каким был раньше. Теперь он шелковый. Наконец-то кончится глупый раздор. Князья Маршаны и Диапш-ипа лопнут от злости. И поделом!.. — Даур угрожающе повторил: — Никому не дозволено превращать в игрушку свой родной край!
Саида положила руку ему на плечо. Даур продолжал с воодушевлением:
— Каждый человек любит мать, отца, любит сестер и братьев. Он берет себе жену и делает ее хозяйкой своего сердца. Но над всеми близкими и дорогими, над всеми родными и бесценными, словно Эльбрус, высится одно великое имя: родина! Мать обидишь — она простит. Жена, быть может, поверит раскаявшемуся супругу. Но родина ничего не прощает, она помнит и доброе и худое — тем и прекрасна она!
Молодой человек весь преобразился. Исчезла его неразговорчивость. Казалось, дай ему крылья — и он взлетит. Он говорил искренне, говорил о том, во что свято верил… Даур стиснул кулаки, точно сжал в них души всех своих врагов. Куда девалась его замкнутость! Ее как не бывало!
Девушка прижалась щекой к его руке и прошептала нежней родниковых струй:
— Хороший, хороший…
Может быть, женщины ничего и никогда не говорили нежней, чем эти два простых слова. Даур почувствовал себя на седьмом небе, и с этих заоблачных высот мир показался ему добрым, веселым, а мелкие земные страсти уступили место возвышенным. Вот следствие той любви, о которой я вам говорил выше: любви страстной и в то же время слепой. Имел ли право Даур даже в эту прекрасную минуту забывать о Кучуке-эффенди, об отце Саиды? Нет и тысячу раз нет! — таково мое мнение. Мы увидим дальше, прав я или нет.
Саида все теснее прижималась к Дауру. Она могла бы поклясться, что любит Даура, любит безумно. Однако Саида молчала. Девушка помнила отцовские наставления и считала, что надо в точности следовать им. Вот почему вместо девичьих признаний в ее устах прозвучали спокойно-холодные слова:
— Ну, расскажи, что же произошло у вас.
И Даур рассказал ей все, что случилось в минувшую ночь, припоминая все подробности. Она слушала его внимательно, не прерывая вопросами. А он не замечал ни солнца, поднимавшегося все выше и выше, ни людей, торопящихся на рынок, ни гусей, вперевалку идущих на болото и неистово гогочущих.
6. КУПЕЦ
Представьте себе паука: он сидит в углу, сидит терпеливо и неподвижно, уверенный, что жертва все равно не уйдет от него. Он уже ощущает легкую дрожь паутинки, но не торопится…
Словно паук, сидит купец посреди четырех стен своей комнаты. А мысли его там, у изгороди, где дочь разговаривает с сыном рыбака. Каждое утро приносит какую-нибудь новость. Что услышит Кучук-эффенди сегодня?
Перед Кучуком стынет чашка кофе. Из узенького, как в тюремной камере, окошка льется скупой свет. В комнате сумрачная тишина. Окно на три четверти завешено плотной материей. Все устроено так, чтобы надежнее отгородиться от любопытных ушей и глаз: и дорогие ковры на стенах и на полу, и тяжелые занавески на дверях, и это мрачное освещение…
Купец перебирает янтарные четки. Это невысокий, плотный человек с заметным брюшком. Редкие волосы всегда прикрыты феской. На лице — выражение озабочености и деловитости, так необходимое торговому человеку. Ему за пятьдесят, он нетороплив в движениях, не бросает слов на ветер. Если повнимательней присмотреться к его глазам, то нетрудно заметить некоторое несоответствие между внешним спокойствием и горячим огоньком, мерцающим на дне его глубоких глаз. Этот огонек порою разгорается, но купец умеет вовремя взять себя в руки.