Георгий Гулиа – Три повести (страница 73)
Воздух родной страны оказался вредным для княжича. Он открыто перешел в стан врага, то есть совершил наихудшее преступление, навсегда заклейменное с тех самых пор, как у человека пробудилось сознание и чувство собственного достоинства. Изменив своему народу, Аслан оказался послушным орудием врага — проклятым и отравленным орудием.
И вот Аслан вернулся на родину. Он прибыл сюда, выполняя султанский приказ. Княжич, разумеется, подвергался смертельной опасности. Как же он надеялся избегнуть ее? — спросите вы. А расчет простой: во-первых, совершенно неожиданное появление, внезапность действия; во-вторых, столь же неожиданно высказанное смирение, раскаяние блудного сына, публичное осуждение султана и так далее. Все это должно было произвести соответствующее впечатление на князя Келеша. Но главное — уверенность в практическом уме отца, владетельного князя… «Зачем ему казнить опального княжича? — говорил Аслан. — Не лучше ли представить его возвращение как доказательство крушения турецких интриг, а самого княжича использовать в борьбе против султана». Именно так поступит князь — в этом и Аслан и его стамбульские хозяева были совершенно уверены. Они твердо надеялись на промах своих противников.
И, словно радуясь неизбежному промаху, промаху почти роковому, Аслан освещал коптилкой свое лицо и справа и слева. Глаза его глядели насмешливо. В них ощущался холодок вороненой стали — та врожденная жестокость, которая передалась княжичу по материнской линии (мать была в разводе с владетельным князем и жила в горах у своих родичей). «Тот же прищур, — подумал Бирам, — и тот же взор, бегущий куда-то мимо».
Аслан повел себя в доме Бирама уверенно и даже нагло: он вытянул ноги, развалившись на скамье. Бирам стоял перед ним неподвижно, а Даур отошел в угол.
Мамед не без интереса наблюдал за этой сценой; он убедился, что княжич в глазах простолюдинов остался человеком той породы, которую и побаиваются и уважают. Это обстоятельство турок отметил многозначительной ухмылкой.
Не зная, что делать дальше, рыбак предложил пришельцам крепкого вина, чтобы, как он выразился, «предупредить простуду». Мамед, как истый магометанин, от вина отказался наотрез. Он попросил черного кофе.
— Мы не пьем его, — мрачно заметил Даур.
Даур был бледен. На его худощавом лице проступили желваки, под короткими, светлыми усами беспокойно подергивались уголки губ. Карие зрачки подозрительно перебегали с одного гостя на другого…
Аслан, приняв штоф, жадно пил вино.
— Давно не приходилось, — оправдывался он.
— Значит, ты и в самом деле… оттуда? — спросил рыбак.
— Откуда, Бирам?
— Из Турции…
— Прямой дорогой. Корабль погиб, а мы, как видишь, остались целы.
Аслан говорит громко и четко — княжеская привычка. Он с важностью бросает слова, словно монеты нищим.
Не зная, как отнестись к чудесному спасению опального княжича, и не желая насиловать свою совесть, старик предпочитает заговорить о погоде.
— Такая уж погода… И откуда только взялась? Все небо обрушилось… Но, слава богу, кажется, немного стихает…
— Теперь это безразлично, — говорит Аслан, — кто на берегу — тот жив, а мертвому нет дела до погоды.
Даур стоит насупленный, точно не верит ни единому слову Аслана.
Турок продолжает возиться со своей одеждой с прилежанием иной хозяйки. Прилежание это более чем наиграно. К чему, скажем, дважды снимать и снова надевать шерстяные чулки? Мамед, как видно, чувствует себя далеко не в своей тарелке…
Аслан просит воды.
— Вино никогда не заменит воду, — говорит он.
Старик выходит в прихожую, и сын следует за ним.
— Отец, — шепчет он, — мне эти люди не нравятся. А насчет Аслана есть приказ: задержать его, ежели он появится на нашей земле. А второго, этого турка, и подавно — он лазутчик.
— Что ты! — говорит осторожный старик. — Нельзя так. Мы еще ничего не знаем. Княжич — хоть и опальный, а все-таки княжич.
— Есть приказ, — упорствует сын.
Отец прижимает палец к губам.
Гости, отведав воды, как это водится, похвалили ее.
— А что у вас нового? — обращается Аслан к Дауру, осушив чашу до дна. — Говорят, мой отец решил в русскую веру перейти и бросить торговлю пленными вопреки турецким обычаям… Надеюсь, он не сошел с ума?
— Нет, — сквозь зубы цедит Даур.
— Я так и думал!.. Нет, это было бы глупо — отказываться от барышей… А как здоровье старика? Его уважаемой жены?
Подчеркивая последние слова, княжич хотел выразить свое презрение к новой княгине — женщине из простой крестьянской семьи.
— Все в должном порядке. В семье прибавление. Мальчик.
— Вот это я понимаю! — воскликнул княжич. — Смастерить сынка на семидесятом году — совсем неплохо! Старика ничто не берет, никакая болезнь!
— Господь хранит его, — прошептал рыбак смиренно.
Аслан метнул на него острый взгляд. Малейшее проявление любви к отцу он почитал личным своим и притом глубоким оскорблением. «Постой, постой, старикашка, — подумал Аслан, — я дождусь того дня, когда ты запоешь по-другому». И, плотно стискивая зубы, бросил сухие, как хворост, слова:
— Да будет так!
Отец и сын обменялись немым вопросом. И, словно читая на их лицах этот вопрос, княжич ответил мрачно:
— Все мы ходим под луною, и все мы — люди…
Сделав эти два открытия, Аслан продолжал:
— Вот ты, Бирам, думаешь так: «Аслан явился неспроста. Может быть, связать его?» — княжич жестом остановил протестующего против этого обвинения старика. — А вот твой сын полагает, что не мешало бы попросту пристрелить нас обоих… Признайтесь, что это так.
Даур не стал опровергать догадку княжича.
— Видите, я вас насквозь вижу. Больше того! Вы ждете не дождетесь рассвета, чтобы сообщить во дворец о нашем появлении… Однако имейте в виду, мы пришли искать не убежище, но помощи… В чем же ваш долг? А вот в чем: вы нас должны помирить. Да, да, не удивляйтесь, — помирить меня с отцом. Вас я знаю хорошо и не хочу прибегать к посредничеству других. Человеческий язык опасен, и я научился остерегаться его. Я только прошу об одном — идите к отцу моему и скажите: явился блудный сын и стучится в отчий дом. Скажите ему: на родимый порог он принес сыновнее покаяние и горечь жалкого прозябания на чужбине. Идите и скажите ему: отныне враги его — мои враги… Но прежде вы должны поклясться вот на этом очаге, что не выдадите меня раньше, чем я буду прощен моим отцом.
Речь княжича произвела на рыбака сильное впечатление.
— Клянусь! — вскричал рыбак.
— А ты? — обратился Аслан к Дауру.
— Тоже клянусь, — подумав, проговорил тот.
Все сказанное сейчас не могло не поразить рыбака. Вражда князя Келеша с сыном Асланом давно стала притчей во языцех. А вот нынче блудный сын возвращается домой… Чудно, ей-богу, чудно!
У рыбака на глазах блеснули слезы.
— Слава богу! — воскликнул он.
Аслан смерил Даура с головы до ног удивленным взглядом. А Мамед, не желая выдавать своих чувств, усердно разгребал золу в камине.
5. КРАСОТКА
Восемнадцать лет — восемнадцать весен, чудесная пора, особенно, если жизнь кажется светлой и безоблачной и все величают тебя красавицей…
Саида и в самом деле красива. Судите сами: лицо матовое, чуть смуглое, на щеках — румянец, будто нарисованный от руки, стан ее — что лоза, а ножки так милы и так малы, что невольно — нечего греха таить! — заглядишься на них.
Да, Саида больше чем привлекательна… В ней нашла свое полное выражение та восточная красота, которую любили воспевать поэты, красота тонко вычерченных бровей, больших, великолепных глаз, длинных-предлинных ресниц, и кос, и шеи, словно выточенной из слоновой кости. В течение столетий мудрые поэты-соловьи всех времен и народов неустанно твердили о такой несравненной красоте, списывая красоток иногда и с бездарных миниатюр, на которых рука мастера умертвила все живое.
Но когда смотришь на Саиду, то невольно припоминаешь сочные весенние пейзажи, прохладные речки и высокие небеса, а не холодные и надуманные миниатюры. Саида красива по-земному, она полна жизни и действия. Она обладает живым и; несомненно, любознательным умом. Она — воск, из которого можно лепить все, что угодно — и хорошее и дурное.
Кучук-эффенди — отец Саиды. Он заменил ей умершую мать, когда девочке исполнилось девять лет. Саиде постоянно внушалась мысль о необычайной доле, уготованной ей судьбою. Ее пылкая душа была подготовлена для восприятия самых несбыточных мечтаний. На умело взрыхленную почву пролился яд бредовых мечтаний Кучука-эффенди.
Очень трудно угадать, где Кончается человеческое тщеславие и где начинается безумие. И то и другое развивалось у Кучука исподволь. Зараза шла из султанского дворца, где в тиши сераля, под плеск фонтанов созревали коварные замыслы, направленные против соседних государств и народов. Там же вынашивались и те жестокости, которые постоянно испытывал на себе турецкий крестьянин — пришибленный, голодающий…
Кучук создал из своей дочери отличную приманку. Саида не заметила, что превратилась в покорное орудие лазутчика. Такое воспитание дочери не представляло особого труда для Кучука-эффенди: зараженная религиозным фанатизмом, обуреваемая жадными мечтами о сказочно богатой жизни в серале султана, Саида представляла собою, с точки зрения старого шпиона, отличный материал в его руках. Отец ловко поделил роли: он разит врагов султана умом своим и коварством, а она — пленяет их своей красотой.